Голос Паклина беспрестанно обрывался, как у человека, которого сушит и мучит жажда. Вести, которые он привез, были действительно очень дурны. Маркелова схватили крестьяне и препроводили в город. Дурковатый приказчик выдал Голушкина: его арестовали. Он в свою очередь все и всех выдает, желает перейти в православие, жертвует в гимназию портрет митрополита Филарета и препроводил уже пять тысяч рублей для раздачи «увечным воинам». Нет никакого сомнения, что он выдал Нежданова; полиция может ежеминутно нагрянуть на фабрику. Василию Федотычу тоже грозит опасность.
– Что касается до меня, – прибавил Паклин, – то я удивляюсь, как я еще расхаживаю на свободе; хотя ведь, собственно, политикой я никогда не занимался и ни в каких планах не участвовал! Я воспользовался забывчивостью или оплошностью полиции, чтобы предуведомить вас и сообразить, какие можно употребить средства… к удалению всяких неприятностей.
Марианна выслушала Паклина до конца. Она не испугалась – она даже осталась спокойною… Но ведь точно! надобно же было что-нибудь предпринять! Первым ее движением было обратить глаза на Соломина.
Он тоже казался спокойным; только вокруг губ чуть-чуть шевелились мускулы – и это была не его обычная улыбка.
Соломин понял значение Марианнина взгляда: она ждала, что он скажет, чтобы так поступить.
– Дело действительно довольно щекотливое, – начал он, – Нежданову, я полагаю, не худо на время скрыться. Кстати, каким манером узнали вы, что он здесь, господин Паклин?
Паклин махнул рукою.
– Один индивидум сказал. Видел его, когда он расхаживал по окрестностям и проповедовал. Ну и выследил его, хоть и не с дурной целью. Он из сочувствующих. Извините, – прибавил он, обратившись к Марианне, – но, право же, друг наш Нежданов был очень… очень неосторожен.
– Упрекать его теперь не к чему, – заговорил опять Соломин. – Жаль, что с ним посоветоваться нельзя; но до завтра болезнь его пройдет, а полиция не так быстра, как вы предполагаете. Ведь и вам, Марианна Викентьевна, придется с ним удалиться.
– Непременно, – глухо, но твердо отвечала Марианна.
– Да! – сказал Соломин. – Надо будет подумать; надо будет поискать: где и как?
– Позвольте изложить вам одну мысль, – начал Паклин, – мысль эта пришла мне в голову, когда я сюда ехал. Спешу заметить, что извозчика из города я отпустил за версту отсюда.
– Какая эта мысль? – спросил Соломин.
– Вот что. Дайте мне сейчас лошадей… и я поскачу к Сипягиным.
– К Сипягиным! – повторила Марианна. – Зачем?
– А вот увидите.
– Да разве вы их знаете?
– Ни малейше! Но послушайте. Обсудите мою мысль хорошенько. Она мне кажется просто гениальной. Ведь Маркелов – зять Сипягина, брат его жены. Не так ли? Неужели же этот барин ничего не сделает, чтобы спасти его? И к тому же – сам Нежданов! Положим, что господин Сипягин сердит на него… Но ведь все же Нежданов стал его родственником, женившись на вас. И опасность, которая висит над головою нашего друга…
– Я не замужем, – заметила Марианна.
Паклин даже вздрогнул.
– Как?! Не успели в течение всего этого времени! Ну, ничего, – прибавил он, – соврать можно. Все равно: вы теперь вступите же в брак. Право, другого ничего не придумаешь! Обратите внимание на то, что до сих пор Сипягин не решился вас преследовать. Следовательно, в нем есть некоторое… великодушие. Я вижу, вам это выражение не нравится – скажем: некоторая чванливость. Отчего же нам ею не воспользоваться и в данном случае? Посудите!
Марианна подняла голову и провела рукой по волосам.
– Вы можете пользоваться чем вам угодно для Маркелова, господин Паклин… или для вас самих; но мы с Алексеем не желаем ни заступничества, ни покровительства господина Сипягина. Мы покинули его дом не для того, чтобы стучаться в его дверь просителями. Ни до великодушия, ни до чванливости господина Сипягина или его жены нам нет никакого дела!
– Это чувства весьма похвальные, – отвечал Паклин (а сам подумал: «Вишь ты! как водой меня окатила!»), – хотя, с другой стороны, если сообразить… Впрочем, я готов повиноваться. Буду хлопотать о Маркелове, об одном нашем добром Маркелове! Замечу только, что он ему родственник не по крови, а по жене – между тем как вы…
– Господин Паклин, прошу вас!
– Слушаю… слушаю! Только не могу не выразить своего сожаления, потому что Сипягин человек очень сильный.
– А за себя вы не боитесь? – спросил Соломин.
Паклин выставил грудь.
– В подобные минуты о себе не следует думать! – промолвил он гордо. А между тем он именно думал о себе. Он хотел (бедненький, слабенький!) забежать, как говорится, зайцем. В силу оказанной услуги Сипягин мог, если бы предстала в том нужда, замолвить о нем слово. Ведь и он, – как там ни толкуй! – был замешан, – слышал… и даже сам болтал!