— Убирайся отсюда, Цири, — прошептал Притчард, — убирайся к чертовой матери. Я облажался.
— Еще чего! — ответила Цири, пытаясь разодрать рукав комбинезона на жгуты.
Ей нужно переместиться и попросить о помощи. Кого? Фрэнк ранен и несет чушь, Адам и вовсе обезумел, Шариф в бункере… Кого ей просить о помощи?
— Я вернусь, — прошептала Цири Притчарду, — с подмогой.
Цири закрыла глаза, и представила себе место подальше. И, едва только образ ожил перед глазами, впечаталась в круговорот волн; ее крутануло, будто она попала на каэрморхеновский маятник, прошвырнуло и выплюнуло обратно в спиралевидный лабиринт на глубине Женевского озера.
В первое мгновение она даже не могла понять, где оказалась.
— Помнишь, сестренка, ты спрашивала про волны? — прозвучал все тот же голос. — Ну так вот — на любой ответ найдется вопрос, если проанализировать достаточно данных. Но поскольку это не в твоих силах, займемся практикой.
Где-то неподалеку Цири услышала звук открывающихся дверей. Шаги того, кто вошел через эти двери, она бы не услышала при всем желании. Сразу за скрежетом она услышала щелчок, с которым новый магазин вставляется в Зенит.
— Насколько у тебя, конечно, хватит времени.
Комментарий к Machinae Prime (Цири)
Спасибо Pozitrion Neitralis за помощь с матчастью.
Спасибо ждущим читателям.
Ну, команда бет и так знает, что они молодцы)
========== The Last Firstborn (Эредин) ==========
Эредин проснулся от собственного крика.
Что означало по крайней мере две вещи: он жив и еще способен кричать. Как много он провел в забытьи? Несколько мгновений? Один час? Тысячу лет?
В некоторых случаях смерть кажется не неизбежно печальным итогом, а вполне разумным выходом из положения. Оторвав голову от подушки, Эредин пожалел о том, что все еще дышит — ведь он, по всей видимости, стремительно терял рассудок.
В памяти его были выжжены видения: колосс, скользящий сквозь время и пространство, испражняющийся на ходу населениями целых миров; гигантские черви, растягивающиеся до бесконечности под чёрным ливнем.
Он вмиг сделался мокрым от охватившей его дрожи; никогда прежде не чувствовал себя столь ничтожным. Даже своей жизнью он, вероятно, обязан исключительно факту своей незначимости перед повстречавшимся ему существом.
Юнцом ему приходилось слушать речи ведунов о междумирье, в котором нет места ни живым, ни мертвым. Чаще всего они толковали о нем абстрактно, как о некоем месте из тьмы и страха.
Может быть, ему стоило слушать внимательней.
Может быть, стоило вспомнить о предупреждениях до того момента, как он приказал Карантиру обескровить этот мир.
Эредин поднялся на локтях — там, где покоилась его голова, осталось влажное пятно — и взглянул на собственные ладони. Ни ранки, ни единой царапины — на мертвенно бледных тонких пальцах густая и клейкая слизь, отвратительная, как гусеница. Стоило ему моргнуть, как она исчезла. Говорят, это наследственное; его собственный дед к закату жизни тоже начал путать сны с реальностью, а реальность со снами.
Весь в поту, он кое-как поднялся с койки и облился холодной водой.
«Пробудились, мой король?» — прозвучал в голове голос, и Эредину захотелось притвориться мертвым до следующего рассвета.
Карантир ждал от него объяснений, которыми он не располагал; оправданий, до которых не желал опускаться, и дальнейшего плана…
Которого у него, разумеется, не было.
*****
В юности, едва присоединившись к красным всадникам, Эредин сразу отметил структурную слабость в военной организации Aen Elle — патологическую неспособность к прямому конфликту. Вместо того чтобы возражать и перечить, эльфы пускались в ритуальные дипломатические пляски, полунамеки и интриги, зачастую доводя ситуацию до такого состояния, что решить ее можно было только кровью.
Увидев Карантира, несущего маску преданного советника с таким усилием, что казалось, еще немного, и она слезет с лица вместе с кожей, Эредин сразу почувствовал, насколько тот взбешен.
При его появлении маг закончил свой разговор, быстрым и четким, словно выпад меча, движением положив телефон на стол, тем самым демонстрируя и свое умение обращаться с техникой d’hoine, и наличие собеседников, личность которых Эредину не известна.
«С пробуждением, — поприветствовал его маг, резко одернув рукав левой руки. — Как самочувствие, друг мой?»
Он не из вежливости осведомился; Карантир придирчиво выискивал в нем какой-то изъян, пристально вглядываясь в зрачки.
— Ты можешь объяснить мне, — выдохнул Эредин, не утруждаясь телепатией, — что это было?
Зная, что маг прогуливается по его мыслям, как по своей собственной лужайке, Эредин любезно предоставил кошмарные образы, с недавних пор прочно поселившееся в его голове.
«Прекрасный вопрос, — ответил маг, уперевшись обеими ладонями в разложенный перед ним пергамент. — И вправду: что же это было? Твой ночной променад нам очень дорого обошелся».
Проигнорировав выпад, Эредин повторил:
— Мне кажется, ты не совсем понял, друг мой. Расскажи мне, с чем я имел честь недавно столкнуться?
Карантир болезненным усилием проглотил нарастающее бешенство.
«Откуда мне это должно быть ведомо? — прищурился он, сложив руки на груди. — Я не рассылал приглашений, мой король. Я открыл дверь; кто захотел, тот и пришел. Я знаю о наших гостях столь же мало, сколь и ты — а то, что я знаю, лучше бы не знал».
Ему очень не понравилось это его «лучше бы не знал». Чародеи, будь они неладны, всегда довольствовались принципом obscurum per obscurius, ignotum per ignotius. Объясняй темное еще более темным, непонятное — еще более непонятным.
«Не время для загадок, Карантир, — бросил Эредин».
На лице мага застыло непреходящее выражение безмерной усталости.
«Каких объяснений ты ждёшь? — спросил он. — Что это существо хочет, чем дышит и как его уничтожить?».
Само воспоминание о колоссе оказывало на Эредина почти физическое воздействие. Пожалуй, за всю свою жизнь он не испытывал подобного ужаса. Та стена, которую он долгие годы возводил, чтобы защититься от подобного рода наваждений, пошатнулась, разлетелась на куски.
— Для начала.
«Для начала, — горько повторил Карантир. — Ты исходишь из предположения, что она живет, дышит и довольствуется тем же, чем ты и я, существа из плоти и крови; что смерть и жизнь для нее то же, что и для нас, а я очень сомневаюсь, что оно так и есть. Видишь ли, мой король, жизнь удивительна и многообразна, и в данном случае…
Он выдохнул.
«Это нам совершенно не на руку».
— То есть ты даже не ведаешь, кого призвал, — подытожил Эредин. — Раз так: закрой эту дверь к diable aep arse, либо попроси непрошенных гостей удалиться.
Карантир поджал губы, понял, что сдерживаться больше не может, и холодно, на грани непростительной грубости, выпалил, забыв о телепатии:
— Мне кажется, ты совершенно не ведаешь, о чем говоришь.
— Я, — парировал Эредин, — по крайней мере, не закрыл нас в клетке со зверем и запер ее изнутри.
— Я, мой король… — не до конца сформулировал предложение, Карантир перевел дух и начал с начала: — Я, по крайней мере, пытаюсь спасти твой народ, пока ты делаешь все возможное, все мыслимое и немыслимое, чтобы мне помешать.
Набравшись дерзости сказать ему такое в лицо, Карантир осатанел ещё больше, осмелившись и повысить голос:
— Скажи мне, какого diable тебя понесло к самому эпицентру Разрыва?! Какого diable ты заключаешь сделки не пойми с кем?! И зачем — чтобы прикончить человеческую девку?! Какого дьявола ты угрожал…
Его гневную тираду прервал телефон; завибрировал, словно пытаясь убежать со стола. Карантир выпрямился, будто ему по хребту заехали дубинкой, и сглотнул. Эредин аккуратно перевернул жужжащее устройство экраном вверх и взглянул на высветившееся на нем имя.
— Не… — предупреждающе сказал Карантир. — Не стоит.
Эредин посмотрел ему прямо в глаза, и маг их поспешно отвел. Подсмотренным у d’hoine жестом он провел по экрану пальцем — наискосок — и трубка рявкнула: