— Мама, мама, руадезельф! (Мама, мама, король эльфов!)
Девочка лет пяти, легко, не по погоде одетая, уставилась на него своими большими голубыми глазами и показала на него вымазанным в чём-то пальцем:
Что делает в пол-полуночи на улице ребенок, совсем один? Она совершенно не испугалась ни незнакомца, ни выражения его лица — дома, по всей видимости, жалели розг.
Нет, ребенок был не один; ее родители, растрепанные и растерянные, грузили в багажник своей машины нехитрый скарб — видимо, собираясь покинуть город. Эредин сделал шаг назад, в тень, не желая быть увиденным.
— Мама! — топнула ножкой девочка, поняв, что ее никто не слушает. — Руадезэльф!
— Иль-ва-ан-енфер (да и пошёл он к черту), — крикнула в ответ растрепанная женщина.
— Ступай прочь от воды! — предостерег Эредин.
Испугавшись его грубости, девочка наморщила маленький носик и заплакала. Мать подхватила ее на руки и понесла прочь, оставив Эредину на прощание пару проклятий. Уткнувшись в плечо матери, девочка продолжала жалобно всхлипывать.
Эредин часто заморгал; окутавший его морок спал, будто бы испугавшись детского присутствия.
В отчаянии эльф уставился на побережье, на поднимающийся над озером дым, и закрыл лицо руками. Укушенная тварью рука — на счастье, левая — все еще зверски болела.
Как же он устал. От резни, от крови, от смерти, от человеческого мира, но больше всего — от себя. Ненависть, которую он испытывал, истощила его до предела, и он начал ненавидеть свою ненависть.
Из этого порочного круга еще никому не удавалось выбраться.
******
Он бежал по следу Старшей Крови, как гончая, пока не увидел вход в здание причудливой формы, походившее больше на творение природы, чем разума. Дверь затворилась за ним сама по себе, и вспыхнул ослепительный свет, такой яркий, что Эредин зажмурился.
Из железных стен доносились мерные щелчки, и этот звук напоминал биение сердца, эхом разносясь по туннелю, проникая в самые его глубины.
Он дернул за ручку, раз, другой — хода назад не было.
Длинная винтовая лестница описывала круг за кругом, закручиваясь в спираль; по сторонам мало что можно было разобрать, несмотря на искусственные фонари на крючьях, чей белоснежный свет нервировал больше, чем абсолютная темнота.
Спустившись на два пролёта вниз, он услышал приглушённые стоны и ругательства — как ни странно, мужские. Подождав еще немного, он заметил какую-то вспышку вдалеке, он стал напряженно вглядываться в углубляющийся дальше коридор.
Долго ждать не пришлось.
Zireael улепетывала так, как будто за ней гналась сама Смерть. Странно и неуклюже — ее сбивало с пути будто бы встречным ветром. Завидев его, она замерла на месте и шумно, со свистом выдохнула.
— Курва ж мать! — хлопнула себя по коленке Zireael. — Тебя, песья кровь, только…
Не закончив реплику, она затравленно обернулась, словно оценивая, кто хуже — враг, от которого она бежит, или враг, к которому она прибежала. Когда она сделала шаг вперед, навстречу к нему, Эредин задумался, кто ж такой за ней должен гнаться.
Он инстинктивно сжал рукоять меча, ожидая, что Zirael нападет на него — но, судя по ее виду, сил на это у нее уже не осталось. Ее ноги подкашивались; она едва не падала, и стояла, замерев и прислонившись к противоположной стене.
Кем бы ни был ее неведомый враг, мерзавец отделал девчонку, как свинью на скотобойне; личико напоминало одну большую рану, от ссадин на подбородке до фингалов под обоими глазами. Тонкая верхняя губа рассечена, на щеках синяки, цветом и размером напоминающие спелые сливы.
— Кто тебя так разрисовал? — поинтересовался Эредин, мимоходом пытаясь найти в карманах платок.
Zirael ощерилась и резко мотнула головой, пытаясь таким образом остановить сочащуюся из носа кровь. За ее спиной послышался едва слышный шорох — не громче производимого лапками таракана, бегающего где-то под половицами.
Эредин отпрыгнул назад и замер в боевой стойке, ожидая врага. Через мгновение в дверном проеме, светлеющем на фоне темной стены, появилась мужская фигура. Эредин нахмурился, признав недавнего союзника.
Выражение мрачной благодарности на лице Дженсена сменилось пустым, безэмоциональным выражением фанатика. Эредин бросил быстрый взгляд: киборг не утруждался потянуться за пистолетом — видимо, израсходовал на девчонку все патроны. Его правая рука странно подергивалась, сверкая искрами.
— Не стоит бояться, Zireael, — усмехнулся Эредин. — Он ранен и безоружен.
— Да что ты говоришь, — на одном дыхании ответила Zirael. — Счастливо оставаться!
Она пустилась наутек, едва завидев своего (стало быть, бывшего) любовника. Дженсен поднес к лицу левую руку, из запястья которой выскочило блестящее черное лезвие; правая так и осталась висеть у тела.
— Быстро закончилось наше перемирие, Дженсен, — сказал Эредин, сжав рукоять меча и перекатившись в полусогнутую стойку. — Стало быть, ты теперь с ними.
Он никак не мог понять, какая отрава влилась в душу киборгу и помутила разум. Морской бог? Стало быть, если они могли приказать людям убивать себя, вполне могли приказать убивать и других.
Не поддержав светский разговор, Дженсен напал без промедления и заминки.
Увернувшись от устремившейся к виску темной руки, Эредин отскочил вбок и выполнил обманный боковой маневр, притворившись, что намеревается нанести удар в грудь, а сам готовясь к прыжку за спину. Предвосхищая намерение Эредина, Дженсен мощным прыжком отпрянул прочь.
Мысленно сформулировав четкий образ места, куда желает переместиться, Эредин вместо этого оказался на целый аршин ближе к противнику, чем рассчитывал, чего с ним не случалось лет с пятидесяти.
И потому не увернулся от просвистевшего мимо виска лезвия; Дженсен нанес противнику тонкий, но глубокий порез в область правой брови. Первая кровь вызвала сильнейший выброс адреналина — как пинок, придающий скорость.
Отскочив назад, Эредин дважды описал мечом круг и ударил куда-то в левое колено врага, натолкнувшись на прочный металл. Руку пронзила острая боль, а Дженсена аж развернуло. Удар получился сокрушительным, и Эредин почувствовал отдачу до самых пяток. Но киборг даже не застонал от боли, готовый к бою меньше чем через мгновенье после удара.
Обычно силы Эредина хватало, чтобы нокаутировать или даже убить человека.
Отскочив назад, чтобы перегруппироваться, и увидев на лице Дженсена холодную, нечеловеческую решимость, Эредин тут же пожалел, что не догадался отравить лезвие своего меча.
Мысль его судорожно работала в поисках выхода, за какую-то долю секунды он принял и тут же отверг целый десяток маневров. У него было преимущество в росте, но только и всего: киборг ранен, но и эльф едва шевелил укушенной рукой; Дженсен продолжал наступать, нанося удар за ударом, и Эредин вновь вынужден был отступить. Киборг сражался не как фехтовальщик, скорее, как животное, которое наделили длинным смертоносным когтем, но не наделили подходящими для этого конечностями.
Фехтовать с ним равно, что драться со снежной лавиной. Ярость и целенаправленность в бросках и выпадах могли сравниться разве что с быстротой, с которой он уворачивался от ответных.
Шквал ударов. У Эредина даже не оставалось времени применить какой-нибудь изощренный прием — он был слишком занят отражением атак киборга. Они обменялись яростными ударами, и по воде пронесся громкий звон стали о сталь.
Наконец, улучив момент, Эредин выкинул вперёд руку и построил ледяной щит, отразивший удар клинка — и, пока киборг по инерции пытался прорвать лед, поднырнул под собственный щит и атаковал, в прыжке полоснув противника по бедру.
Воткнул лезвие и точным резким движением поддал вверх, стараясь перерезать артерию, как когда-то учился на соломенных чучелах. Горло, глаза, виски, запястья и бедренные артерии — наделав достаточно порезов в нужных местах, с противником можно распрощаться.
Однако он просчитался: Эредин слишком привык к заминке после нанесённой противнику раны, к вскрику боли, но Дженсен, не прервавшись и на вздох удивления, рубанул левой рукой, как сохой, воспользовавшись прорехой в защите эльфа. Оставил глубокую отметину на левом запястье — Эредин даже не увидел, как это произошло — и секундой позже рассек эльфу правое предплечье.