заметил Карантир. — Нам неведомы все его хитросплетения. Но мне очевидно — образ благородной и мирной расы сыграл нам на руку».
«Мы, по твоему мнению, не благородная и не мирная раса? — усмехнулся Эредин, но ирония пролетела мимо ушей Карантира.
Dh’oine за соседним столиком потихоньку растеряла последние остатки приличия. Раздосадованный такой наглостью, Эредин еще раз смерил ее внимательным взглядом, что, как назло, только усугубило неловкую ситуацию.
«В человеческом представлении, — терпеливо пояснил Карантир. — Нет, не все люди сочли нас таковыми — но, слава всему сущему, умные представители человеческой расы неизменно оказываются в меньшинстве. Что досадно, это меньшинство сосредоточено на верхушке их общества».
Замечание о верхушке напомнило Эредину, кто оплачивает стоящее перед ним сырное многообразие.
«Что Таггарт хочет взамен за свою щедрость?».
Устав играть в гляделки, dh’oine поднялась из-за стола и направилась к ним, покачивая туго обтянутыми тканью, как кожа на барабане, бедрами. Довольно неторопливо: ее туфли больше походили на замысловатое пыточное орудие, чем на обувь.
— М-м-м, пардоне муа, — она стряхнула с лица мелко заплетенную косичку и озвучила свою просьбу на всеобщем, с воркующим, переливающимся акцентом: — Можно сделать с вами селфи?
Эредин имел крайне смутное представление о сущности просьбы. Стараясь не выдать непонимание, он сдержанно ответил:
— Прошу меня простить, миледи, мы разговариваем.
Девушка округлила и без того совиные глаза.
— А… пардон?
Он вспомнил, что за последние полчаса они не раскрыли рта, и почувствовал себя еще более нелепо. «Сделай, как она просит, — устало сказал Карантир, — с ними легче согласиться, чем препираться».
Да что сделать-то? Эредин нехотя кивнул, и девушка, сверкнув острыми резцами, выхватила из маленький сумочки точно такой же прямоугольник, что лежал на столе.
«Прямоугольник называется телефоном, — поправил его мысли Карантир. — Приобними ее и улыбнись».
Приобнять чужую женщину, когда ее спутник наблюдает за ней из-за соседнего столика? Не то чтобы Эредина такое обстоятельство обычно останавливало, но ему не хотелось поднимать здесь шум.
Времени на раздумья ему не оставили: стоило подняться из-за стола, как девушка прижалась к нему грудью — куда ближе, чем позволял любой известный ему этикет — и выверенным движением наставила на них зеркало. Резко прижавшись к его щеке холодными липкими губами, она защелкала устройством, поворачивая его то направо, то налево.
Эредин от такой наглости на мгновение потерял дар речи, забыв о напутствии улыбаться.
— Мерси, — сказала девушка, прежде чем он успел опомниться, и поспешила обратно к своему спутнику, который мрачно взирал на сцену, но агрессии, вопреки здравому смыслу, не проявлял.
В других мирах человеческие женщины хотя бы при своих мужчинах пытались вести себя подобающе — здесь, видимо, целомудрие уничтожили вместе с лесами. «Традиции у местных забавные, — изумился Эредин, вернувшись за стол. — Не удивлюсь, если отцы тут не своих отпрысков воспитывают».
Карантир протянул ему салфетку, кивнув на щеку.
«Таггарт, — поспешил он вернуться к теме. — Чего бы он ни хотел, нам нужен союзник. Под протекцией Фронта Человечества, тебе, по крайней мере, ничего не отрезали. Я считаю это отличной площадкой для сотрудничества».
«Мы теперь ручные собачки политиков dh’oine?» — покачал головой Эредин.
Карантир нахмурился, сжав в железной руке стакан. Казалось, еще чуть-чуть, и он разлетится на куски. Интересно, тяжело ли управлять такой конечностью? Каким образом они связывают ее с мозгом?
«Живые собачки, Эредин. Это прилагательное у меня сейчас в приоритете. Я надеюсь, и у тебя тоже».
***
Ради них Таггарт продлил свой визит в Женеву — обстоятельство, которое его помощница сочла нужным упомянуть несколько раз — и назначил встречу в своих апартаментах в ООН — организации, которая «регулировала международные (как язвительно добавила помощница, теперь и межрасовые) отношения».
Одно только здание охраняли, по самым скромным оценкам, около пятидесяти вооруженных до зубов солдат. Под конвоем Эредин и Карантир прошли через аркообразный коридор, на стенах которого висели картины, если судить по мученическим лицам изображенных на них людей, религиозного содержания.
Стоило эльфам отворить дверь и войти, как Таггарт поднялся им навстречу и сердечно пожал руку сначала Эредину, потом Карантиру. Он выглядел лет на шестьдесят или около того: слегка впалые щеки, аккуратный аристократический нос, широкие и высокие брови. У него было подвижное лицо, черты которого казались чересчур выразительными, как у актеров, слишком долго игравших на публику.
- Это вас нам нужно поблагодарить за свое спасение, господин Таггарт? — спросил Эредин, заняв предложенное место за столом.
На мраморе стоял постамент с распятой человеческой фигурой. Люди любят мучить своих божков даже больше, чем те любят мучить их. Кажется, они называют это: «по образу и подобию».
Какое-то время Таггарт молча изучал их лица, прежде чем ответить:
— В первую очередь вам стоит поблагодарить идеи гуманизма, господин Бреакк Глас.
Родовое имя dh’oine никак не давалось: вместо Bréacc Glas получалось что-то вроде «Бреаглас». Эредин улыбнулся церемониальной скромности Таггарта:
— За наши апартаменты — тоже?
Таггарт засмеялся. Карантир мало участвовал в разговоре, полностью погрузившись в мысли собеседника. Еще немного, и люди сочтут его немым.
— За это вам стоит поблагодарить «Фронт человечества». Ну, и пожертвования вам сочувствующих, — Таггарт слегка улыбнулся, — или симпатизирующих. Мы проводим их через наши счета — за неимением у вас собственных.
Какая бы сумма там ни была, можно не сомневаться, что половины уже не достает.
— Я благодарен, — наклонил голову Эредин. — Премного благодарен. Но чем мы заслужили такую щедрость?
Таггарт поднялся из-за стола и поправил очки. Прошелся по комнате, выдерживая паузу, и наконец остановился перед окном, рассматривая открывающуюся на озеро панораму.
— Господин Бреакк Глас, — сказал он хорошо поставленным голосом, — ваше появление в нашем мире пришлось на один из самых трудных моментов человеческой истории. Поворотных моментов.
Таггарт сделал звучное, как гонг, ударение на последнем словосочетании. Эредин “натянул” на лицо маску внимательного слушателя.
— Ваше появление — никак не случайность, я совершенно уверен в этом, — голосом человека, не сомневающегося ни в одном своем слове, сказал Таггарт. — Ваше появление — знак для всего человечества. Сигнал тревоги, если хотите.
Сигнал тревоги, ха. Сигнал к бегству, если взглянуть на Хэнша.
— Как вы считаете, господин Бреакк Глас, — вкрадчиво спросил Таггарт, — какой главный грех человечества? Почему Земля выглядит так, как она выглядит? Почему мы медленно и верно убиваем самих себя?
Эредин придал своему лицу задумчивое выражение. Посредственность? Глупость? Низменность стремлений и желаний?
«Высокомерие, — подсказал Карантир. — Он хочет услышать от тебя — высокомерие».
Надо же. Aen Elle в подобном упрекнуть куда легче.
— Высокомерие, — не стал спорить Эредин.
Таггарт широко улыбнулся.
— Именно, — с отеческим благодушием похвалил он эльфа.
Интересно, ведает ли он, что как минимум в пять раз младше собеседника?
— Именно, — повторил Таггарт. — Мы возомнили себя всезнающими. Единственными во Вселенной. Ваше появление — напоминание о том, как далеко человечество ушло от своих истоков, как оно невежественно в убеждении, что знает все.
Разговор — если его можно так назвать — принимал форму проповеди, словно Таггарт настолько привык к монологам, что не мог вынести двусторонности обычной беседы. Таггарт выдохнул и оценивающе взглянул на Эредина, прежде чем спросить: