– А чего мне ещё было делать у его машины? Бутылки ещё можно было собирать или милостыню просить.
– Краще вже пляшки. Виглядало б переконливіше.
– Ротельник бы кому-то вот прямо сейчас прикрыть следует. Короче, я подслушала, как эта баба ему звонит. Чего она говорит – не слышала, брехать не буду. А он просит оставить его в покое, никаких «мы», значится, говорит, не было, а если и было, – ушло. И что помогать он ей не намерен. Потом она ему что-то сказала, он в лице поменялся. И говорит: в это, мол, не лезь, давай поговорим завтра во время ланча.
– Вона ще й у неприємності його втягує та погрожує, Боже, Боже…
– Ещё момент. Встретила Тарасовича, так говорит, что вчера Славик пихался с какой-то бабой. Как это ты просмотрела?
– А він учора під’їхав так, що я тільки бачила, як він їде, а де поставив машину – не помітила.
– Надо же, а я ужо подумала, какая Варка – проморгалка. Не суть. Баба за рукав ему цеплялась, а он её отпихнул. Она колесо ему проколола и сказала, что просто так ему от неё не избавиться и что второй раз ему испортить ей жизнь не удастся! Вот такие дела, ёп-пап-пало-ногу.
– Матір Божа, Варваро Великомученице. Кому Славік міг зіпсувати життя? Хіба що Тасі, пам’ятаєш Тасю?
– Конечно. Я, в отличие от тебя, не в маразме. На самом деле ты его недооцениваешь, он мог испортить жизнь кому угодно, не все такие всеядные слепышата, как ты. Птенцы и то переборчивее. Обиды ты глотаешь, недостатков не видишь, так бы и плюнула…
Зойці набридло стояти майже на порозі, тому вона стягнула із себе кофтину, кинула на вішалку й пішла до вітальні, увімкнула телевізор, вона каже, що телевізор своїм глупством допомагає думати. Я пішла за нею. Але спочатку зайшла на кухню, щоб узяти нам стратегічні запаси – чай, бублики і пиріг із грушево-горіховою начинкою. Взагалі, він був недоторканним, Славковим, але нині я онука караю. Ось так.
Зойка винюхала пиріг ще раніше, ніж я його поставила на столик, вона почала шкіритися, знала, що відриваю від серця.
– Я вот чего подумала. Завтра мы пойдём в этот ресторан, помнишь? Он нас туда водил. Возле его работы. Махито-шмахито.
– Мохіто – це такий коктейль мексиканський.
– Мохито. А я думала, що воно походить від «вимахуватися». Век живи, век пей. Да. Выследим, кто его донимает, узнаем чего, примем меры.
– Він нас помітить. Ми ж не будемо вдавати із себе когось іншого.
– Варка, в нашем возрасте мы можем принять только два достоверных образа – двух бомжих. Или трупешников. Но, чует моя жопа, нас в таком виде туда не пустят. Я приду раньше, схрумаю сладкое, расплачусь карточкой, пусть видят, что она у меня есть. Перестанут подозрительно коситься, вдруг я мохито ихнее налью себе полные пазухи – да и сбегу. Ну чего старухе вроде как тут делать? Чего в ресторане рассиживать? А потом придёшь ты, надень какой-то костюм строгий и нарядный, будем типа учительницы, я скажу официанту, что выпускников ждём, хотим сделать сюрприз. Закажем жратвы. И будем ждать Славика и эту сучку. Тасю. Кем бы она ни оказалась.
На цьому домовилися й розійшлися. Я до власної спальні, Зойка до себе, вигулювати Грома Другого. Я не написала Наталі про свої сумніви, про почуте, про штовханину Славіка з якоюсь бабою та про театр, вирішила, що варто почекати. Тим паче, я не могла розповісти доні про наші із Зойкою плани, вона б пошила нас у старі дурепи й категорично заборонила б займатися такою шпигунською самодіяльністю.
Наталя була засмучена, до неї дійшли чутки, що місце, на яке вона претендувала, віддали іншому дипломату, тож доведеться повертатися на Батьківщину. Вона ненавиділа цей момент повернення, правда, Батьківщини це стосувалося менше, а більше – Міністерства закордонних справ. Тобто добивати доньку новою старою бабою сина було б мерзенним вчинком.
Я крутилася дзиґою на ліжку, якщо можна собі уявити дзиґу, у котрій щоразу щось хрумає, клацає та болить. На кожному повороті.
Слухняний Славік написав мені есемес, що вистава закінчилася, він іде вечеряти. Близько другої ночі онук повернувся додому. Намагався не шарудіти, щоб не розбудити бабу, але я не спала, ще й розболілася кістка на ступні. «Щоб ти Тасі в горлянку попала!» – раптом подумалося мені, дуже немиролюбно.
Бачити Зойку вдень у ресторації було настільки дивно, що я затремтіла, усвідомлюючи важливість нинішньої події. Виглядала вона задоволеною, у чорному брючному костюмі (де вона його взяла, напрокат у Тарасовича? А він де взяв?), а на плечах – розкішний шалик у різнокольорових маках, шалик подарувала Наталя. Офіціант був люб’язним, певно, Зойка його вже підгодувала.