Потом, когда ударили морозы, был объявлен общий аврал: надо было спасать плоты из покрывшейся тонким слоем льда реки. Тут уж Бусыгин не выдержал, принял участие. Мокрый, продрогший вернулся в барак и сам того не заметил, как очутился за общим столом, включился в коллективный разговор. Сначала, перебивая друг друга, вспоминали о только что случившемся, потом перешли на другие темы. В тот вечер он впервые с сожалением посмотрел на одного из своих соседей, который на реку не побежал и теперь сидел бобылем, пил чай в одиночку.
Навсегда врезалась в память и такая картина. После смены, когда все стали расходиться, члены партии пошли очищать площадку от завала, образовавшегося при рытье котлована. Стемнело. Ночную мглу прорезали лучи прожекторов. Коммунисты продолжали работать. На следующий день в эти же часы работало уже значительно больше людей. Еще через день трудились едва ли не все строители. Вместе с другими энтузиастами работал Бусыгин.
Пройдет много лет. На экраны страны выйдет художественный кинофильм «Коммунист». Посмотрит его и Александр Харитонович. «Помните, — говорит он, — есть там такое место. Эшелон везет хлеб. Кончилось топливо. Паровоз остановился. Тогда большевик Губанов берет топор, пилу и начинает один валить лес. Он знает: идет гражданская война, люди голодают, их надо спасти. Постепенно его героический порыв заражает железнодорожников. От их пассивности не осталось и следа. И вот дрова заготовлены. Эшелон пошел.
Когда я смотрел этот замечательный фильм, думал про нашу молодость. У нас на Автострое было уже много Губановых, и мы шли за ними».
В канун 1 Мая 1971 года газета «Правда» опубликовала статью, в которой, в частности, описывалось, как отмечалась эта знаменательная дата на одной из больших строек времен первой пятилетки. В клубе в торжественной обстановке проходило общее собрание. На сцене стоял стол, покрытый кумачом. Когда начали чествовать передовиков, председатель постройкома, заглянув в бумажку, объявил: «Землекоп Селянин Федор за ударный труд награждается пальто бобриковым, новым. В количестве одного!» Грянул духовой оркестр. На сцену, пробравшись сквозь ряды присутствующих, вышел человек средних лет в сатиновой рубахе, без пояса, застенчиво приглаживая всклокоченные волосы. Из зала кричали: «Надень, примерь! Может, не подойдет!» И землекоп неловко напялил на себя пальто; оно коробилось на нем, как жестяное. «Ничего, Федор, сойдет. Бери!» А председатель объявлял нового ударника: «Федосеев Григорий, плотник, награждается штиблетами фабрики «Скороход», «Дутиков Иван, грузчик, награждается бельем из бязи — рубахой и подштанниками. Получай…», «Чибизову Коле, бригадиру молодежной бригады, вручается гармонь-двухрядка. Играй, Коля, весели ребят…» Медные трубы оркестра каждый раз гремели в честь лучших…
За давностью времени Бусыгин не помнит перечисленных фамилий, но убежден в том, что это было на Авто-строе. Во всяком случае, ему не раз приходилось бывать на подобных собраниях, видеть газеты с портретами ударников и их имена на Доске почета. Повсюду лучшими считались не те, кто больше других зарплату получал, а передовики соревнования, которым дороги были общие интересы стройки, всего коллектива. Конечно, ударники зарабатывали также хорошо, но не меньшее значение имел почет, воздаваемый им на Автострое.
Силу морального воздействия испытал на себе и Бусыгин. Случилось так, что его участок план не выполнил и оказался в прорыве. Надо было видеть, что творилось с плотниками, когда им за это выдали рогожное знамя. Даже через несколько лет Бусыгин с присущей ему прямотой писал: «Я почувствовал себя так, словно мне в лицо плюнули, притом по заслугам. И то же испытывали все: и старик плотник Родионов, десятки лет работавший на стройках, и его молоденький сын, впервые, как и я, взявший топор в руки».
Зато сколько радости испытал Бусыгин, когда увидел на доске соревнования свою фамилию, записанную первой! Значит, его старание и трудолюбие заметили! Сам десятник Фомин, человек строгий и требовательный, всеми уважаемый, ставит Бусыгина в пример другим! А ведь еще совсем недавно, всего лишь год назад, думы о своей избушке и своей корове заслоняли в его глазах весь свет. По собственному признанию Бусыгина, только на Автострое он увидел, до чего раньше бедны были его интересы, до чего мелки мысли. Только здесь, влившись в многотысячный коллектив, вместе с ним преодолевая трудности, связанные со строительством автомобильного гиганта, он понял, что значит работать во имя социализма. Он и в деревне слышал о социализме, об индустриализации… На стройке эти слова приобрели необыкновенную убедительность.
И все же не будем забегать вперед, не будем утверждать, что уже в течение первого года пребывания в Нижнем Новгороде Бусыгин стал рабочим. Если бы в ту пору проводилась всесоюзная перепись населения и Бусыгину пришлось бы отвечать на вопрос о социальном положении, ситуация сложилась бы не простая. В отделе найма и увольнения Автостроя его числили рабочим. Сам он себя обычно называл, как и многие на участке, плотником. В то же время с деревней не порывал. Ежемесячно посылая туда деньги, он не просто поддерживал семью, он старательно укреплял свое хозяйство. Однако нельзя было сказать, будто от Колеватовского его отделяли только километры. Что-то новое ворвалось в душу крестьянского сына, засело в голове, заставляло менять прежние взгляды. Конечно, впоследствии не представляло большого труда объяснить давно минувшие события, задним числом оценить переживания, связанные с рождением новой психологии. А тогда помог случай.
На участке и в общежитии часто проводились политбеседы. В одной из них агитатор заговорил о том, как В. И. Ленин характеризовал крестьян. Получалось так, что в каждом крестьянине живут как бы два человека: один труженик, другой собственник, а в рабочих людях такого раздвоения нет, и в этом их сила, великое преимущество в борьбе за новую жизнь. Пролетарий говорит мелкому крестьянину: ты сам полупролетарий, иди за рабочими, иного спасения тебе нет. Буржуа говорит мелкому крестьянину: ты сам хозяйчик, «трудовой хозяин», твое дело хозяйское, а не пролетарское.
«А как же я?» — думал Бусыгин. Прошел уже год после ухода из деревни. Он и там никогда никого не эксплуатировал. И на стройке был самым настоящим тружеником, получал зарплату, имел рабочую продовольственную карточку. Но действительно был он еще и собственником, имел в деревне свое хозяйство.
Чем больше Александр Харитонович задумывался над своим положением, тем лучше понимал причины своих переживаний. А главное — сердцем почувствовал и умом осознал, что стройка манит его все сильнее и сильнее. И хотя окончательное решение еще не созрело, он дольше обычного стал в свободное время наблюдать за работой экскаватора, задерживаться в цехах, где монтировали оборудование. Иногда, случалось, помогать рабочим; и радостно было видеть, как на твоих глазах монтажники из груды бесформенных деталей собирают станки и прессы.
Наконец настал день, когда он надумал попроситься в цех, поближе к машинам. Но куда пойти? Вспомнил про свою работу в кулацкой кузнице и изъявил желание стать кузнецом.
Заводская кузница лишь по названию напоминала ту, которая была в деревне; она не имела ни горна, ни мехов, ни кувалды, вместо них стояли огромные молоты и нагревательная печь. Единственное, чем мог поначалу здесь заниматься Бусыгин, — работать смазчиком машин. Свободного времени оставалось много, и он подолгу наблюдал за действиями кузнецов. И они привыкли к спокойному, вдумчивому парню, который часами стоял с ними рядом, интересуясь их работой. Постепенно стали подпускать его к ковочным машинам. Давай, дескать, учись, а сами отойдут в сторону на перекур. Дружелюбно посмеиваются:
— Не так схватил поковку!
— Повыше, повыше держи — не на базаре курицу продаешь.
— Валы быстрей переворачивай!
— Огонь, огонь чувствуй!..
Самое страшное для новичка — боязнь огня. То и дело кажется — вот-вот схватишь огненный прут руками. Того и гляди расплавленный металл в тебя брызнет. Когда Бусыгину первый раз разрешили стать к ковочной машине и нагревальщик подал ему раскаленную деталь, захотелось разом все бросить и убежать. Но он не поддался страху, да и стыдно было позориться перед рабочими, стоявшими рядом и поверившими ему. Потом, уступив свое место кузнецу, вздохнул с облегчением и с удивлением узнал, что стоял около машины минут пять-десять, не больше. В следующий раз был уже смелее, спокойнее.