Ходила я туда. Один раз передачу взяли, и даже издали его видела. Против ихней тюрьмы был пригорок, с него можно было видеть арестантов. Правда, гестаповцы разгоняли толпившихся на пригорке родственников, но в таких случаях люди становятся смелыми. Тогда он мне передал, чтобы принесла ему теплое белье. В камерах стояла страшная стужа; но, когда я принесла передачу, мне ее вернули и сказали, что он уже… там.
«Там» — это противотанковый ров, где расстреливали всех, кто по фашистским законам подлежал уничтожению. Десятки тысяч людей гоняли по Першотравенской дороге на смерть.
— А что стало с предателем, который его выдал?
— Когда советские войска вернулись, его поймали. Судили. Была я на суде, на коленях ползал, прощения просил. Гад!
Вот, пожалуй, все, что достоверно известно о последних днях Макара Мазая.
На пятидесятый день после изгнания врага из Мариуполя зажегся огонь в одной из восстановленных мартеновских печей (уходя, гитлеровцы взорвали все печи, строения, разрушили все, что могли). На восстановленной печи работали друзья Макара. Завалку шихты произвел Шкарабура, выпускал плавку Кабанов. И откуда только у них силы брались! Они были похожи на тени.
Работать было невероятно трудно. Плавки сидели по 14–16 часов. И тогда еще и еще вспоминали Макара Мазая — как бы он поступил в тех невероятно трудных условиях.
«Песнь о Макаре Мазае» — так назвал очеркист Борис Галин свой напечатанный в «Правде» очерк, в котором рассказывалось о первых месяцах восстановления Мариупольского завода имени Ильича.
«В партийном комитете завода имени Ильича, — писал Б. Галин, — мне показали книгу с отсыревшими страницами. Это была чудом сохранившаяся книга Макара Мазая. Все годы оккупации она лежала зарытая в землю, скрытая от немцев. И вот страстное слово новатора в металлургии вдруг ожило. Читая книгу Макара Мазая, его друзья и товарищи словно перелистывали страницы близкого и прекрасного прошлого… И эта книга с отсыревшими страницами, книга жизни Mai ара Мазая Стала организатором и пропагандистом смелых методов работы сталевара. Она воскрешала круг мыслей Макара Мазая, весь стиль его работы и, «как живой с живыми говоря», он возникал в воображении своих друзей и последователей».
Мазай жил в умах и сердцах ильичевцев, и с мыслями о нем они шли на вахты — Кабанов, Шкарабура, Катрич, Рыбалко…
Соревнование в память о Мазае перебросилось в сталеплавильный цех № 3. Там сталь варили Махортов, Подколзин. Там сформировалась первая в стране бригада девушек, решивших в те тяжелые дни войны освоить неженскую работу сталеваров. В бригаду входили дочь расстрелянного немцами начальника этого цеха Тамара Толмачева, Вера Глушко, Агнесса Бакаева.
Я наблюдал, как Бакаева вела плавку. Она была в брезентовом костюме, который был ей великоват, в фуражке с длинным козырьком, в кармане куртки виднелась оправа синего стекла. По «рангу» это ей не полагалось, — у сталеваров синее стекло прикреплено к козырьку фуражки Однако никто не стал придираться к этому отступлению от правил. Зато она умело держала лопату и толково бросала в печь доломит. Требовательный сталевар Подколзин на вопрос: «Как ученица?» ответил: «Растет! Сам Мазай взял бы ее в бригаду».
Первым на мазаевский уровень на заводе имени Ильича вышел один из его учеников, Михаил Кучерин.
Еще шла война, и каждая добавочная тонна приближала день окончательного разгрома фашистской Германии. «Не стало Макара Мазая, — сказал на происходившей в конце 1944 года конференции по скоростному сталеварению сталевар-скоростник Иван Андреевич Лут, — так давайте выполним данное им партии, всему нашему народу слово — залить расплавленным металлом пасть озверелого врага».
В городе Жданове (так называется сейчас Мариуполь) в центре заводского поселка стоит памятник. Плотная, отлитая из бронзы фигура сталевара. Скульптор вложил ему в руку ложку, которой берут пробу металла.
Это памятник легендарному сталевару, комсомольцу Макару Мазаю. У памятника часто останавливаются прохожие, группы учащихся школ профессионально-техническою образования, приезжие из других городов. И всегда находится старожил, знавший Мазая, который расскажет историю жизни геройски погибшего отменного мастера сталеварения.
И сталевары нового поколения, идя на смену, невольно замедляют шаг, когда проходят через сквер, где несет свою вахту бронзовый сталевар.
Завод имени Ильича стал неузнаваем. На месте старого возник новый гигантский завод: мощные доменные печи объемом в 2000 и в 2700 кубометров; мартеновский цех с печами в 600 и 900 тонн, самое большое в стране кислородно-конверторное производство стали. Далеко в степь шагнул цех холодной прокатки стального листа годовом производительностью в миллионы тонн.
Шестой девятисоттонной мартеновской печи нового цеха присвоено имя Макара Мазая. Старшим сталеваром на ней Михаил Гонда. Двадцать лет несет он вахту у сталеплавильных печей. Он начал, как все, подручным на старых печах. А когда в 60-е годы в строй вступил новый цех и стали подбирать «экипаж» для мартена-гиганта, первым назвали кандидатуру Михаила Гонды. В смене с Сашей Булыком, Геннадием Демиденко, Виктором Якименко они ведут эту печь-гигант.