А Васькин же наш — не Сципион Африканский ни разу, и изорвать трофейный гроссбух в клочья, как тот давеча в римском сенате, позволить себе не мог. Поэтому он и не пытался сесть не в свои сани, а злополучный гроссбух "сам сгорел". Ну, не весь, спасли в основном, но концовка листов на пять таки сгорела. Светильник масляный уронили при захвате, а папирус — он же такой, горючий, гы-гы! Потом, когда нужная по его наградной ведомости сумма "испарилась в неизвестном направлении", остальное уже заприходовали честь по чести и уж по этой документации в казну передали, и без него всё это обойтись, конечно, ну никак не могло. А ещё же и доклады наверх, ещё же и совещания, ещё же и следственные мероприятия, ещё же и встречи с агентами законспирированные, а между делом — ещё и процедура награждения тех, ради кого тот самый светильник на тот самый гроссбух "нечаянно" роняли — в общем, заездили Хренио капитально, и хвала богам, что главный мент у нас — он, а не я…
— Идобал, ты не стесняйся, наворачивай — наверняка ж проголодался, пока ждал, — выглянув из-за ширмы, я заметил, что финикиец едва притронулся к угощению, — Ещё немножко потерпи, и пойдём с тобой забирать твоего парня.
Я настроил аппарат на дом, чтоб звякнуть Велии, а там, млять, и без меня-то уже целая онлайн-конференция.
— Пятьсот убитых, и из них большинство — женщины! — доносится голос Юльки, — Кто бы тут на месте Аглеи не закатил истерику? Вдумайтесь — пятьсот!
— Юля, ну ты же сама знаешь, что такое рыночные слухи, — втолковывает ей моя, — Не удивлюсь, если преувеличено, как Максим говорит, в "стандартные" три раза. А на самом деле, наверное, в лесу столько и не было.
— Нет, пятьсот там всё-же было, даже немножко больше, — уточнила васькинская Антигона, — Но погибших где-то сотни полторы, и это вместе с умершими от ран и теми, которых затоптала сама толпа. И женщин среди них не большинство, а около четверти. Я бы спросила Хренио поточнее, но он ещё со службы не вернулся — позвонил, сказал, что ещё одно срочное дело, так что задержится…
— Велия, я тоже задержусь, — вклинился я, — Как раз вот по этому самому делу.
— То есть, по бабам с ним решили прогуляться? — подгребнула меня Юлька.
— Да нет, в этот раз боюсь, что по мужикам, — из колонки донёсся смех всей бабьей троицы.
Предупредил супружницу, отключил аппарат, щёлкнул рубильником питания, затем муфтой привода генератора, выхожу из-за ширмы.
— Всё, на сегодня закончили. Ты, Тонгета, тоже до завтрашнего утра свободна, — отпустил я секретутку, когда она прибралась на столе, — Вот теперь, Идобал, мы займёмся наконец и твоим делом, — договаривая, я уже и кобуру подмышечную с револьвером на одно плечо накинул, и перевязь с мечом на другое, и плащ на оба. Запер кабинет, передал ключи дежурному охраннику, уже на выходе из здания зашли в караулку, где финикийцу вернули его сданную при входе фалькату, а я забрал Бената с двумя бодигардами.
"Министерство" Васкеса — буквально через площадь. Охрана у входа уже в курсе, начальник караула знает нас всех прекрасно — даже Идобала разоружать никто не потянулся. Входим, подымаемся наверх, а в приёмной уже и оболтус идобаловский сидит — под конвоем, но без кандалов, и не скажешь по нему, чтобы в эти дни с ним хреново обращались.
— У досточтимого сейчас одна из арестованных сектанток и Аглея, но он велел впустить и тебя сразу, как только ты придёшь, — сообщила мне секретутка нашего мента, — Почтенный Идобал может пока посидеть здесь и поговорить с сыном — их вызовут…
А в кабинете — картина маслом — одна из повязанных нами в ходе операции "Дихлофос" менад-кампанок в позе провинившейся школьницы, с кислой мордашкой, в ручных кандалах, порядком замызганная, да ещё и носом хлюпает — явно, в отличие от пацана-финикийца не в отапливаемой ВИП-камере сидела, а в обычной, которая ни разу не санаторий.