Законность — она не только у нас торжествует. У римлян на этом такой пунктик, что куда нам, варварам, до них! Торжество римского закона видно издалека — мы ещё до их лагеря не добрались, а уже наблюдаем висящих на крестах пленников. Многие ещё живы, и им уж точно не позавидуешь — не прибиты ведь, а привязаны, так что долго ещё мучиться будут. Я уже упоминал, кажется, что прибивание к кресту — не жестокость, а как раз наоборот — милость к распинаемому, потому как от кровопотери быстрее загнётся и меньше будет страдать? Правда, с другой стороны, быть привязанным лучше, если вдруг передумают и помилуют, но для пленников из Гасты это чистая теория — ну кто помилует мятежников? Так что висеть им ещё и висеть, и те из них, кто поздоровее, много раз ещё успеют позавидовать хилым задохликам…
Как раз у нас на глазах распинают очередного осуждённого. Крест уложили на землю возле вырытой для его установки лунки, на него сверху — смертничка, за руки его к перекладине привязали, за ноги к столбу, Затем приподняли вшестером, нижний конец в лунку направили, перекладину подняли на высоту поднятых рук, двое её руками держат, двое длинными рогульками толкают, двое за верёвки подтягивают. Устанавливают крест вертикально и фиксируют в лунке заранее приготовленными каменюками — так теперь и виси, мятежник, насколько здоровья богатырского хватит. Некоторым, говорят, дня на три хватает. Проходим рядом, и я узнаю в одном из висящих того старшего переговорщика, что горячий молодняк урезонивал, да о семьях беспокоился. Давненько уже мужик висит, не удивлюсь, если со вчерашнего вечера, но ещё живой. Шевелится, открывает глаза, тоже меня узнал, криво ухмыляется, а в глазах — вопрос. Киваю ему — типа, успокойся, спасены твои. Оборачиваюсь к Володе:
— До лагерного вала и частокола с часовыми метров пятьдесят, а до ближайших кустов метров двадцать, не больше, — говорю ему по-русски, — Мы-то с тобой промажем, из деревенщины двое из трёх промажут, но балеарцы и дальше в башку попадают…
— Понял, — отозвался спецназер, — Вечером?
— Ага, в сумерках…
Я снова встречаюсь глазами с висящим, сдвигаю шлем на затылок, делаю вид, будто пот со лба рукой вытираю, да на солнце ему незаметно показываю. Потом киваю в сторону заката и изображаю руками укладывание "жёлудя" в пращу. Распятый сначала недоуменно таращится, но затем улыбается и благодарно кивает — понял таки смысл моей неуклюжей пантонимы. Увы, это и всё, что мы можем для них сделать. А для многих ведь не сделаем и этого и лишь для некоторых, очень надеюсь, сможем больше…
В лагере сдаём приведённых бедолаг помощнику римского квестора, но сразу его предупреждаем, что намерены прикупить скота из римской доли добычи, а скот нам нужен самый разнообразный, в том числе и двуногий, и в числе приведённых нами тоже интересующие нас экземпляры имеются, так что пусть их пока-что тоже далеко не прячут. Пересчитал римлянин переданных ему рабов по головам, прикинул на глазок пропорцию баб и детей, накорябал на папирусе резолюцию и пришлёпнул печать — римская войсковая казна получила от друзей и союзников из Оссонобы свою законную долю добычи и более никаких претензий к ним не имеет. Мы с Володей переглянулись и обменялись кивками, едва сдерживая торжествующие ухмылки — прокатило! Четверть ведь отсчитана только от тех, что ПОСЛЕ взятия Гасты нам сдались, а с выведенных оттуда и спроваженных в порт втихаря ДО ТОГО — взятки гладки, а значит, и башлять нам квестору "за раззявистость" придётся куда меньше, чем мы ожидали. Ну, мы-то этим уж всяко не обижены — больше останется на выкуп части из этих только что сданных и на закупку скота, нужного и в нашей метрополии, и в колониях.