Ну, на самом-то деле это, конечно, ещё не вся цена вопроса. Договаривались-то ведь как? Что ещё подростков набёрём, чтоб в целом не менее полусотни голов вышло, а это ещё минимум тридцать семь бестолковок по тридцать денариев, и с утра это тысячу сто десять денариев, да за тех уже отобранных девок девятьсот десять — это две тысячи двадцать за всю полусотню набегает. Млять, эти двадцать — как не пришей к звизде рукав получаются, римляне ведь солидность во всех делах любят, а солидность в таком деле — это ровный счёт. Сколько там для ровного счёта надо накинуть? Сто восемьдесят, и это тогда две двести набежит, а нам за них ещё шесть подростковых бестолковок положены, стало быть — сорок три нам отдай и не греши. Сорок три и отобрали — двадцать один пацан и двадцать две шмакодявки в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет. Мы их отбираем, контора пишет — пишет и подсчитывает то, что я давным давно уже в уме подсчитал.
Тут бы и увести отобранных втихаря, дабы без лишнего шума обошлось, да не по-людски это было бы. Поэтому плюнули на шум и провели отобранный молодняк мимо клеток со взрослыми, дабы увидели родоки и порадовались за спасённых чад. Млять, как в воду глядели! Одни-то радуются, да другие недовольны, чьих не отобрали — и мужики-то ворчат, а бабы многие и вовсе визжат. Из клетки с молодняком тоже истерика доносится — там одна шмакодявка из "шибко благородных" жутко оскорблена тем, что отобрали не её и ей подобных, а каких-то простолюдинок. Мамаша ейная, визг дочурки услыхав, сама не хуже пилорамы заголосила, тоже вся из себя расфуфыренная и возмущённая "вопиющей несправедливостью" до всей глубины обезьяньей души. Прямо, занимательное из жизни приматов, млять! А мы ж разве фамилии спрашивали? Насрать на фамилии для тех, кому один хрен с нуля новую жизнь начинать, и не происхождение их нас интересовало, а их внешние и физические данные. Хоть и с точностью "строго на глаз", но старались взять лучших в смысле породы. Но хуже всего видеть баб с совсем мелкой детворой, которую они нам протягивают, умоляя спасти. А куда нам мелюзга? И для взрослого-то здорового человека многодневное плавание через океан непросто, даже на Азоры, не говоря уже о Кубе, для сопливых подростков тем более, а для совсем уж мелких — боюсь, что сразу утопить гуманнее будет. Корабли-то ведь хоть и с некоторыми усовершенствованиями, но в целом античные, и путешествие на них не в ВИПовских условиях — удовольствие сильно на любителя. И в Испании эту мелюзгу не оставишь — договор есть договор, и на этом у республиканских римлян — особый пунктик, а нам ещё много раз людей у них выкупать…
Выдержав весь этот слёзно-сопливый визг, отвели отобранных к квесторской палатке, завхоз римский записи помощника просмотрел, с натурой сверился, при виде четырёх пятнадцатилетних на вид шмакодявок, которым и по времени, и по внешности недалеко уже до перехода в совсем другую и куда более высокую ценовую категорию, зыркнул на меня недовольно, но затем усмехнулся и махнул рукой — типа, хрен с тобой, пройдоха. Обратная сторона этой римской солидности заключается в том, что мелочность с ней несовместима. Но то по сути, а по форме — законность превыше всего, а римская законность — это ведь что-то с чем-то! Как и со скотом перед тем, опечатанные в Оссонобе мешочки с монетами положили на весы, хоть и не собирался их никто взвешивать, людей тоже рядом с теми весами выстроили, хотя уж их-то и вовсе никто никогда не взвешивал, но все формальности процедуры должны быть соблюдены, иначе беззаконие по римским понятиям получается. Так что чисто символически возле весов их подержали, состряпали купчую, мы с квестором пробубнили положенные при приёме-передаче собственности фразы, он стукнул по весам медяшкой и шлёпнул на купчую печать — только теперь все формальности были соблюдены, и турдетанская армия становилась законным владельцем этих приобретённых у римской армии рабов.
Я хотел ещё договориться с ним хотя бы предварительно о покупке трофейных лузитанских лошадей, а заодно и прощупать почву на предмет выкупа ещё кого-нибудь из несчастного гастовского мирняка, пока до него не добрались настоящие работорговцы, но тут от претория донёслись звуки букцин — странные какие-то, тягостные, ни на какой из принятых в римской армии военных сигналов непохожие.
— Потом, всё потом! — отмахнулся от меня квестор, — Забирай свои покупки и уводи к себе поскорее! — он даже не стал смотреть, как его помощник убирает полученные от нас деньги в сундук с римской армейской казной и опечатывает его, а заспешил куда-то в сторону претория.