— Восемь десятков баб на всю толпу — это же, млять, только одна на четверых мужиков получается, — озвучил Володя главную проблему доставляемого нами в колонию пополнения, — Ну сколько там ещё те местные финикийцы смогут для наших подбросить? Вряд ли ведь больше полусотни?
— Хорошо бы, — кивнул я, — Но реальный расчёт надо строить десятка на три, не больше — Фамей, при всём его к нам дружелюбии, тоже не всемогущ.
— Тем более. И из тамошних красножопых, ты сам говорил, уже и так вытянули всех, кого только можно было. А новеньким откуда брать? Далеко ли так до беды-то? Но хрен ли нам тут уже плыть-то уже осталось? Это через океан мы не могли позволить себе рисковать автономностью, а дальше-то ведь у нас сплошной каботаж. Неужто мы ещё на сотню этих чучмечек места на кораблях не найдём?
— Кто ж нам даст эту сотню?
— Ну, со всего острова лишних за хорошую цену. Смертность же у их мужиков повыше, чем у баб? Значит, и бесхозные должны быть.
— При их многожёнстве лишних баб у них один хрен нет — если какая-то пока и бесхозна, то это только пока, а так — давно уже хоть кто-то хотя бы мысленно её имеет и брюхатит.
— Может и так, хрен их знает. Но попытаться-то можно?
— Ну, попытка — не пытка…
И у переводчика-то рожа сделалась кислой, когда мы растолковали ему, о чём хотим поговорить с Раисули-касиком, и Акобалу пришлось даже прикрикнуть на него, чтоб не упрямился, хотя и сам финикиец не выразил особой уверенности в успехе. Так и оказалось — хотя благодаря весьма тактичным формулировкам перевода великий вождь красножопых всея Доминики и не обиделся, его ответ был твёрдым — его племя своими женщинами не торгует. Ну, нет — так нет, не очень-то и хотелось, как говорится. Да только ведь и ему тоже не хотелось нас обижать, и чтобы сгладить впечатление от своего отказа, он предложил нам перекурить, угощая на выбор трубками или сигарами. Мы выбрали сигары, а один из приближённых вождя по его знаку уселся добывать огонь… млять, так и знал — трением, конечно. Причём, луков ведь они ни хрена не знают, а значит, и лучкового сверла тоже — чингачгук вертел палочку между ладонями, ладони то и дело соскальзывали по ней вниз, тот снова перехватывал повыше и продолжал своё занятие, и ясно было, что сам он согреется куда раньше, чем добудет огонь…
Ждать хрен знает сколько в мои планы не входило, и я достал линзу. В армии ещё — был как раз хронический дефицит спичек в маленьких коробках — я додумался от линзы прикуривать, когда солнце тучами не скрыто, дабы драгоценное черкало коробка для пасмурной погоды поберечь. Так самое смешное, что только у меня и получалось — прочие, взяв попробовать, наводили сфокусированную точку не на табак, а на БЕЛУЮ бумагу — естественно, загрёбывались ждать результата и прикуривали в конечном итоге от моего бычка. Причём, второй раз — при следующем перекуре — снова показываешь дурням, как это делается, у меня в считанные секунды дымиться начинает, а эти, тоже окончившие такую же школу, один хрен не въезжают и снова наводят на бумагу, гы-гы! Той-то моей линзы, современной, выковырянной из раскуроченного кинообъектива, со мной сейчас нет, дома в Оссонобе осталась, и я прикуриваю от нашей — в смысле, нашего античного производства. Стекло мутное, с пузырьками, прозрачное лишь условно, без слёз на него не взглянешь — я ведь упоминал уже, кажется, о качестве античного стекла? Ну так и наше — то, которое массовое — если и лучше, то не намного, почти такое же, как и у этих греков с финикийцами, и КПД у линзы соответствующий, но тут-то ведь не Подмосковье, даже не Средняя Азия, тут — тропики, и солнце — тоже вполне им соответствующее.
Короче, картина маслом — я уже с наслаждением дымлю, гойкомитич терпеливо трудится, Расул-Не-Гамзатов ждёт и вдруг, подняв глаза, замечает, как я выпускаю дым, а спецназер раскуривает свою сигару и передаёт линзу Бенату. У того тоже через несколько секунд кончик сигары начинает дымиться, у вождя отвисает челюсть от изумления, и тут кельтибер тоже раскуривает сигару и возвращает мне линзу. Я показываю её этому чуду в перьях, и оно мгновенно просекает, что уже получило от нас в подарок такую же. Достаёт, наводит, обжигает с непривычки пальцы, но сразу же въезжает в суть, я показываю ему, куда наводить, и где-то через минуту вождь тоже дымит вместе с нами и прикалывается над своим всё ещё корпящим над палочкой соплеменником. А потом призадумывается, смотрит на свою линзу и наконец-то осознаёт, какую ценность получил от нас в подарок. Затем смотрит на такую же в моих руках и понимает, что и она, скорее всего, тоже ни разу не последняя. Думает, думает, потом вдруг как залопочет на своём дикарском языке! И требует от переводчика, чтоб мне перевёл. Ну, тот и переводит на финикийский — не будет ли великий Мак-Сим-касик так любезен напомнить великому Раисули-касику, что он ему говорил насчёт девок. Умора, млять!