— Да у бабы-то нормальная, я про город этот ихний говорю — дыра жуткая!
— Я ж говорил вам, что у них тут всё на соплях, да на честном финикийском, — напомнил я, — Иначе разве сподвиглись бы наши наниматели на затраты и геморрой со своей собственной кубинской колонией?
— А теперь они тут и вовсе расслабятся, когда со стороны Гаити их Тарквинея наша прикроет, — предрёк спецназер.
— Да они и так уже начинают опускаться, — заметил Велтур, — Вы видели, как они — ну, не все, но многие — строят свои гаулы?
— Ну, из досок, как и положено, — ответил Серёга, — До выдолбленных из бревна каноэ ещё не докатились. Что тебе не нравится-то?
— Ты обратил внимание на способ скрепления обшивки? Ладно, я понимаю, что бронзы у них мало и на гвозди с заклёпками может не хватать. Ну так вернулись бы тогда к старому способу — на деревянных шпонках и нагелях. Красное дерево, из которого они здесь свои суда делают, крепче и дуба, и африканского кедра, и получилось бы довольно жёстко — хуже, чем у нас или в Гадесе, но лучше, чем во Внутреннем море. А они сверлят дырки и через них шьют доски бечевой. Ну кто ж так делает?
— В Гребипте так корабли строили при фараонах, — припомнилось мне, — если стянуть доски обшивки поплотнее, то намокшее дерево разбухает и перекрывает все щели. Получается, что такая конструкция прощает мелкие огрехи исполнения, которые неизбежны при хреновом инструменте.
— Так жёсткость же корпуса при этом ни в звизду, ни в Красную армию, — тут же прикинул Володя, — Разболтается на хорошей океанской волне и расползётся на хрен.
— Ага, жёсткость — ни в звизду, — согласился я, — Но им же не океан пересекать, а вдоль берегов каботажить. Инструмент у них говённее нашего, а дерево — гораздо твёрже, и обработать его как следует намного труднее, вот они и, чтоб с подгонкой сопряжений не париться, перешли на архаичную конструкцию, которую можно выполнять и тяп-ляп.
— Да, обленились они тут, — констатировал геолог, поняв принцип диагностики, — Ну и хрен с ними тогда, с уродами этими ущербными, — тут по большому счёту возразить было нечего — ни нам, ни попугаю. Разве только по мелочи…
Мне и по мелочи было бы насрать, если бы не этот мелкий, но уже похожий на меня пацанёнок, для которого мне хотелось всё-же другого образа жизни и другой судьбы, нежели та, что уготована ему традиционным эдемским воспитанием в этом медленно, но верно деградирующем городе. Одна надежда — на наследственность. И Аришат, помнится, в ту заваруху дала копоти, и я хулиган ещё тот, так что не в кого, вроде бы, парню рохлей вырасти. А со временем чего-нибудь и придумаем. В конце концов, наша колония рядом, можно сказать. Я для чего во второй раз через Атлантику попёрся? Чтоб развитие ейное в нужном направлении организовать, а не так, как тут у этих, млять, деградантов. Ведь не о единицах в данном случае речь, а о массовке, которая рулит всюду. И если массовка ни на что не годна, против этого бессильны даже самые толковые единицы, и те из них, которые поумнее, всё это прекрасно понимают и тянутся к себе подобным — то-то Аришат в тот раз моментально глаз на меня положила.
В порт она при нашем прибытии, конечно, не примчалась — невместно такое для верховной жрицы Астарты, но к отцу направилась — ага, типа погостить — в тот же вечер. И уж там-то, вдали от лишних глаз и ушей, сразу же на шею кинулась, и не стал нам как-то помехой, как и в тот раз, ни мой хреновенький финикийский, ни её абсолютно нулевой турдетанский. Мы ж не философские диспуты с ней вели и не богословские, на которые мне тем более насрать, не проблему глобального потепления или похолодания обсуждали, даже не политику и демографию, ни глобальную, ни одного отдельно взятого античного полиса. Мы с ней вообще не болтовнёй, а делом занялись практически сразу — хорошим делом после долгого плавания и хозяйственно-административных хлопот. Ну, в смысле, когда наедине остались, конечно.
А до того как раз и Маттанстарта повидал и пообщался с ним — энергичный и смышлёный пацан, просто душа радуется, хоть и досадно немного, что такой мелкий, а уже финикиец, гы-гы! По нашу сторону Атлантики моё потомство и по-русски шпрехает, и по-турдетански, и по-гречески, хоть и не так бегло, и по-финикийски, теперь вот ещё и латынь осваивать начинает, и я это как-то уже нормой считаю, а тут, по эту — один только финикийский, да язык тутошних гойкомитичей — на уровне "моя твоя понимай". А ведь неглупый парень, очень неглупый, учить только надо, и хрен чему выучат его толковому в этой захолустной глинобитной дыре — вот что обиднее всего.
Собственно, я как раз тогда и предложил забрать его к себе, чтоб у нас сделать из него приличного человека. Аришат — ну, истерику не закатила, дуры ведь и у Астарты верховными жлицами не становятся, а мягенько эдак закруглила скользкую тему — ага, как раз в духе своей любвеобильной богини. Улыбнулась маняще и намекнула, что хватит уже болтать, взрослые ведь люди, самое время делом заняться — тем более, сам же обмолвился, что в Эдеме на сей раз ненадолго, и незачем, стало быть, терять зря драгоценное время. А раз так, то мы и не стали терять его зря, а употребили с толком. Пожалуй, даже несколько злоупотребили — под утро при повторе плетёное из лиан ложе развалилось, и финикиянка со смехом посетовала, что бакаутового эдемские столяры не осилят ни за день, ни за три, так что придётся одноразовыми в нашем случае плетёнками удовольствоваться, но уж к следующему разу она обещала обязательно добротным бакаутовым обзавестись. Потом, опосля трудов праведных, мы с ней в купальню переместились — ага, заодно и помылись, как говорится. Ну и посмеялись ещё, когда я схохмил, что плетёнка, к счастью, воду не держит, а иначе эдемские халтурщики и купальню сделали бы такой же, одноразовой.
А днём от продолжения разговора насчёт пацана Аришат снова уклонилась — на сей раз вспомнив о каких-то важных и неотложных делах в храме, которые без неё там ну никак не разрулятся, ну а Фамей вот обломил открыто. И времени убеждать его с дочерью тоже особо-то и нет, мы ведь в натуре здесь ненадолго. И в Тарквинее куча дел, и за этой грёбаной платиной, раз уж выпала такая оказия, прошвырнуться надо — ага, не низменной наживы ради, а электрификации для. Хоть я и не лысый гений в кепке, и на хрен не надо мне никакого коммунизма, но прожить всю жизнь при свечах и масляных светильниках, сводить испанские и островные леса на древесный уголь и держать дальнюю связь через почтовых голубей — увольте. Что-то подсказывает мне, что вовсе не обязателен подобный мазохизм и в античном махрово рабовладельческом социуме.
Платина же — это россыпные месторождения в долинах рек севера современной Колумбии — в основном Магдалены и ейного притока Кауки, текущих как раз с гор. Эти эдемские лентяи, хоть и плавают туда в принципе и что-то про фальшивое золото, белое и неплавящееся, даже слыхали, и кого-то из них когда-то тамошние дикари с ним пару раз нагребали, детальной разведки произвести там за века они так и не удосужились.
— Там к западу от Магдалены ещё две речушки есть, — указал склонившийся над картой Володя, — Сину и Атрато. Может, и там тоже платина найдётся?
— Вообще-то может быть и там, — согласился Серёга, — Стекают они с того же самого хребта, что и Каука. Но Каука размывает горы на гораздо большем протяжении, так что её россыпи должны быть мощнее. И скорее всего, и там, и там платиновый песок будет в смеси с золотым, только не спрашивайте меня, в каких они там пропорциях — чего не знаю, того не знаю.
Этот фактор нас не сильно волновал — давно уж придумали, как эту платину от золота отделить. Ну, или золото от платины — каждому своё, как говорится, а нам же не шашечки, нам ехать. Как раз в той самой температуре плавления собака и порылась — у золота она чуть больше тыщи градусов, но то у чистого, а низкопробное и при восьмистах расплавиться может. Но и та тыща градусов для античных металлургов достижима без особого труда — при ней ведь и медь плавится, с которой вообще и начался переход от каменного века к веку металлов. А вот платина — она сволочная, тугоплавкая, почти тыщу восемьсот градусов ейная температура плавления составляет — больше, чем у того самого железа, которое ни античные металлурги плавить не умеют, ни средневековые уметь не будут, за что и не любили платину те же самые испанцы несколько столетий. Нахрена оно нужно, такое белое золото, если его хрен расплавишь, а значит, хрен какую ювелирную побрякушку из него отольёшь? А это значит, что смесь золотого и платиного песка, если он слишком мелкий для сортировки врукопашную, можно тупо через плавку разделить — золото расплавится, и его можно будет слить, а платина так и останется в виде песка. Что тут непосильного даже для эдемских фиников? Можно совершенно спокойно отдать им разведанный канал закупки платиново-золотого песка и греть его на эдаком керамическом противне научить, и пущай себе его разделяют, золото себе оставят в качестве награды за труды, а ненужный им чисто платиновый песок нам толкнут — ага, где-то по цене нужных им меди или бронзы. Я бы и цену серебра дал, да только нехрен их баловать…