- Да не смеши. Разве что – в стендаперы. Голос у меня – так себе. На кафедру взяли только потому, что там недобор был.
- Эльза, ты дура! Я же слышала, как ты поёшь! Взгляни хотя бы на эстраду, вот где сплошь – безголосые. Думаешь, поэзия тебя прокормит? Хотя могла бы, если бы ты начала петь.
- Ты конечно в чём-то права, не всю же жизнь мне на содержании жить. Разве что кто-нибудь из моих хачей замуж не позовёт.
- Что, даже Генрих Ашотович?
- Ну а что тут такого? Я и так для него все функции жены исполняю, а так – ещё и обеспечивать будет. Но лучше конечно Гиви. Он молодой. И лавэ при нём.
Они ныряют в переход на Невский, передвигаясь по узкому тоннелю, уложенному светлой плиткой. В конце тоннеля пробивается тускло розовый свет. Сквозь зернистый, выцветший цветофильтр в пастельных тонах, свет этот ещё больше напоминает бабулин платок из органзы – мягкие оттенки бирюзы и небесной лазури с двумя сортами роз –белыми, и как будто чайными. Бабуля не даёт Молли покоя – всё пропускается сквозь «её» фильтр, порой Молли кажется, что у неё геронтофилия. К её спящему в саду трупу, в пышном синем гробу. Для Молли её подъеденный молью, платок был подобен откровению – газово-лёгкий, он напоминал асфиксию. Откуда он взялся у бабули, дневники молчали, но живописно свидетельствовали, скольких шей он коснулся. Её платок до сих пор пах оргазмами. Но главное – на нём сохранён дух Вождя – как чахоточная кровь на кружевном платочке. И вдыхая застоявшийся запах нафталина и плесени, даже просто его касаясь, Молли ощущала мощь. Не мудрено, что с его помощью она ныряла в удушающие провалы и бархатные пасти обмороков.
Настройки фосфенов сбивают цветокоррекцию, от чего внешний мир тускнеет – её сдержанная, холодная реальность стремительно выцветает, как какой-то киномрак – в действие вступает чёрно-белый, оттягивая фильтры за горизонт. Стены тоннеля то сжимаются, то растягиваются, как жевательная резинка, происходящее медленно, с хрустом отдаляется растекаясь и смазываясь в похожую на монотонный аудиотрек, субстанцию.
Спустившись в зал, Молли чувствует себя то внутри гудящей статикой, криокапсулы из фантастических фильмов, то в космическом корабле – сегменты ребристых пилонов плавно втекают в свод футуристической обшивкой, словно тело какой-то гигантской многоножки. Алюминиевая отделка хромировано искрится под ртутными лампами, а выступающие из рёбер стальные языки скамеек кое где заняты ждущими экспресса, пассажирами в гиф «шлемах» и «скафандрах» из люма и биопласта. У некоторых из румеров – идиотские активные аватары.
Синие указатели кажутся чуждыми, как значки дополненной реальности. Но Молли нравится, что станция сохранила аутентичность, оставаясь девственно чистой – даже без люмовых лент вирт реклам.
Лишь любопытные глазки камер взирают с осуждением, упрекая в нарушении закона. Эйфория окончательно отступает, уступая место зуду и подступающей тошноте. Присев на свободную скамью, выпячивая губы вперёд, чтобы почесать то об зубы, то об нёбо язык, Молли понимает, что делает только хуже, но уже не может остановиться – чем больше чешешь, тем больше хочется. Эльза нервно стягивает бархатные перчатки, неистово шкрябая ногтями запястье с кривым шрамом «Лёха». Вся внутренняя поверхность левой руки её покрыта шрамированием с именами кумиров – поэтов и музыкантов, повлиявших на её культурно-мировоззренческое становление – Летов и Маяковский, Кобейн и Есенин, Боуи и Лимонов… Один лишь Лёха остался не идентифицированным. Молли смутно предполагала, что это Никонов, так как Эльза почему-то всегда уходила от ответа, лишь безразлично отмахиваясь – мол прошлое, ворошить не стоит. У неё были свои секреты.
-Почему, почему у меня постоянно зудят только шрамы? –жалуется Эльза вычёсывая себя как ненормальная, с такой одержимостью, что Молли кажется – ещё немного и она сорвёт с себя кожу, расчесав руку до самой кости. – Смотри, я тут кое что нарыла, чтобы хоть как-то отвлечься.
Молли переходит по ссылке, сброшенной Эльзой в месседжер, там - интервью с МС Аклла - Таята Инти.
- Кто это? – Молли бегло свайпает текст, - Ди-джей в Анусе, что ли?
- Именно! Читай!
«Для меня каждый сет – это жертвоприношение» - из-за сбитых фосфен-настроек буквы в окошке смазываются и деформируются, норовясь просочиться в реальность, из-за чего читается с трудом. - «Не секрет, что люди приходят в клуб отрываться. Понятие отрыва индивидуально для каждого. Особенно в Анусе. Но всех их как правило объединяет одно – Танец.