В древности танцу придавали ритуальное значение. С помощью танцев в том числе и у народов доколумбийской Америки, входили в транс, общались с духами и богами.
Каждый танец выражает идею. А без чего не возможен танец? Без музыки. Без ритма. Даже если у вас нет музыки, вы можете станцевать ритм, в конце концов - заняться сексом, подраться или сделать зарядку. Замечали, что танец похож на битву, а битва – на танец? Это ярость, выраженная в действии. Во время танца мозг отключается, принося своё мнимое «я» в жертву, тем самым, освобождаясь.
Так же танец похож и на секс, это чистая грация соблазнения. Любой танец сексуален, потому что в действие вступает тело, двигаясь подобно дикому ягуару. Хищник двигается естественно. Хищник в поисках жертвы. Хищник плотояден. Вы понимаете, о чём я? Мы – хищники, которые забыли свои тела. И лишь приходя в ТЕЛО, мы заново его открываем посредством естественного действия - танца, секса, борьбы.
Мы приходим в ТЕЛО, чтобы не думать. Мы приходит в ТЕЛО за телом. Приходим в ТЕЛО, чтобы оторваться. Чтобы стать Телом. Главной идеей моей музыки является призыв – расслабься, позволь себе побыть хищником или жертвой, позволь себе быть сожранным, если того жаждет твоё тело. Нам больше не нужно рвать друг другу глотки, для этого у нас есть хумана. Мы может пожирать друг друга иными способами, и наконец-то расслабиться».
Молли теряет нить повествования, погружаясь в дребезжащие резким накатом, размышления. Дай народу новую игрушку, как те тот час позабудут про Мор, голод, восстание веганов, каннибализм… Да, дискуссии насчёт хуманы не утихают по сей день, но Мор заставил человечество пересмотреть свои взгляды. Если бы не альтернатива – на земле бы остался лишь пресловутый золотой миллиард, и то не исключено что они бы не пожрали друг друга. Ей было 9 когда начал вымирать скот. И лишь благодаря пережившей две войны, бабуле и её щедрому погребу – они с семьёй пережили Мор. Каким бы варварским не стал тогда мир, её семья до конца оставалась интеллигентной, не смотря на подмоченную репутацию. Хотя Молли понимала – повезло далеко не всем.
- Ты поняла, да? Видимо тут имеется ввиду то жертвоприношение, о котором говорил Разводник.
- Тоже мне, жертвоприношение. – Молли со скепсисом хмыкает, - Просто громкое, высокомерное высказывание типичного творца.
Гул гнетущего ожидания прерывает объявляющий о прибытии, голос. Эхо слов ошелушиваясь, отслаивается от стен. Как в Сайлент-Хиле. Молли тревожно. Кажется, сейчас завоет сирена и из-за угла появится Пирамидоголовый с лезвием наголо. И до нага разденет. И что, что потом? Убьёт или выебет? Или сперва выебет, а потом убьёт? Или наоборот? Может быть Пирамидоголовый – некрофил?
Шатаясь, как зомби, Молли с Эльзой покидают скамью, направляясь к перрону. Синяя подсветка струится по полу, растекаясь в техническом запахе.
Застыв в ожидании поезда Молли скользит напряжённым взглядом по облицовке путевой стены. В этой красной каменной плитке явственно проступает советский дух. Молли думает о том, что каждая станция имеет своё лицо – покажи ей просто её облицовку – и она узнала бы каждую.
От советской плитки исходит грузный мавзолейный запах, орден Ленина, украшающий противоположную стену, лишь усиливает это сходство. Молли глубоко вздыхает – она с детства мечтала посетить мавзолей, но потом настал голод, а после – мавзолей рухнул от взрыва. Это была непоправимая потеря для всей страны – тело Вождя так и не нашли под завалами. Теперь дух Ленина живёт здесь, в Ленинбурге, переименованном в честь Вождя Владом Имиром. И ещё - у неё в усадьбе. Прямо в постели, оставаясь висеть там памятным слепком в бабушкиных объятьях. Молли гордится, что именно она теперь ближе всего к Вождю – совсем недавно родители наконец-то позволили ей перебраться в усадьбу, посчитав её достаточно самостоятельной, чтобы управляться с таким огромным домом.
Из тоннеля доносится свист ветра, затекая Молли под платье. Она ловит его своей утробой. Красные стены отражают брызжущий из расщелины грязно янтарный свет, с нарастающим свистом поезд скрежеща тормозит, и вагоны мягко распахивают свои чресла.
Как ночные мотыльки, Молли с Эльзой двигаются на свет, а вместе с ними – и немногочисленная толпа.
Они садятся у самого входа, Молли изо всех сил старается не кривиться, но выходит с трудом, ей кажется, что лицо растянулось и оплыло как резиновое, а челюсти напротив – неестественно сжались. Тяжёлый грим стянул кожу век мерзкими упругими складками.
Эльза выглядит не лучше – её лоб покрывают борозды напряжённых морщин, будто что-то в гифах её изумляет. От накатывающей тошноты проступает паранойя, заставляя Молли инстинктивно сжаться. Она ощущает себя личинкой в коконе. Бегло окидывая взглядом присутствующих, Молли замечает несколько похотливых, голодных взглядов, тут же отмечая – немудрено, ведь бывают же вещи, что делают тебя чересчур соблазнительным – смотришь на себя в зеркало и сам себя хочешь, сам бы себя выебал – настолько ты в них охуенен.