Широкая каменная лестница вела вниз - в колодец танцпола, увешанный слепками задниц. Справа находился гардероб, а слева – уборные с толпящимися около, посетителями.
Молли подмечает, что многие тут одеты в вещи с вырезами на ягодицах, у некоторых контуры вырезов светятся люмом, как провалы глаз без зрачков. Чтобы хоть немного слиться с толпой, она расстёгивает молнию платья до поясницы.
- Эльза! – Молли трясёт её за плечо, - пошли к гардеробу. Нужно сдать вещи!
При ходьбе винил её мягко шуршит, создавая трение, соблазнительно обнажая ягодицы.
- Ничего себе, - едва поспевая за Молли, Эльза с восхищением вертит головой, рассматривая всё вокруг. – Я то думала, тут везде фонтаны с дерьмом…
- Не стоит верить всему, что пишут в эфире. – стягивая плащ, Молли протягивает его гардеробщице.
Сексблюз из метро упирается в блюдце. Подобно женщинам племени ботокудо, в её нижней губе торчит пластина, вызывая сходство с лицами шимпанзе. Гиперболизация губной фиксации лишь подтверждает их недавний разговор с Эльзой. К тому же сжатая вокруг тарелки, кожа уж очень напоминает анус. Как известно, театр начинается с вешалки, а в Анусе получается – с губного блюдца, как бы намекая – сперва это только губы, напоминающие анус, но дальше тебя ожидают анусы, шепчущие, как губы.
Традиции, от которых берёт начало и современный пирсинг, в ту пору имели глубоко социальный аспект выражая сразу и красоту, и статус, и что вероятно - анимализм. У древних цивилизаций с племенным строем по-прежнему сохранялось тотемное мышление, их магия была примитивна, а инстинкты и приспособленность выше, чем у современного человека во враждебной ему, среде. Но цивилизации мезоамерики не прошли испытания временем - от них остались лишь обломки да осколки в музеях.
Избавившись от плаща, Эльза возится со своей «пластинкой», трансформируя ту в рюкзак.
- Где здесь находится бар? – опираясь локтем о стойку, спрашивает Молли у губатого блюдца. Она очень старается вести себя тактичней, но взгляд так и падает на губу. Или пластину? Благо, спасают гифы. – Мы тут впервые.
- Фам нуфно фоо-он ф фту пифамифу, - шепелявит гардеробщица, указывая рукой влево. Приподнятые уголки верхней губы, должно быть означают улыбку. Очевидно, девушка подверглась в детстве стандартной процедуре по удалению нижних зубов.
- Спасибо! – улыбнувшись в ответ самой дружелюбной из всех, в её нынешнем состоянии, улыбок, Молли хватает Эльзу под руку, бросив мимолётный взгляд в изогнутое зеркало – она выглядит так, словно её вырезали из картона в это плавкое олово глади, и вся змеится - гипюр превращается в чешую.
В Анусе всё сверкает помпезностью. Внизу тусят разгорячённые тела. Центральный край танцпола занимает пирамида поменьше – диджейский пульт за которым очевидно свершает жертвоприношение тот самый МС Аклл.
Алая подсветка стробоскопов и лазеров прорезающих танцпол, эпилепсирует пиу-пиу фантастикой. Анус напоминает пластиковый городок в диснейленде. Вот только Анус не был пластиковым. Напротив, от него ярко разило древностью, в которую органично вплелись технологии. Всё равно что поставить голоэкраны в джунглях - не реконструкция, а скорее - мутация.
Окончательно синхронизировавшись с хексаграммами, фосфены заработали, зажужжали механизмы, как какой-то стимпанковый эффект. Фильтр эпохи. Всё мельтешит, Анус сокращается, сверху зияет космос.
- Ну и где твой Лосось?
Молли пытается пошевелить языком, но боится, что если только им дёрнет – он снова начнёт зудеть.
- В галерее.
- И где эта галерея?
- В зиккурате.
- Может сходим вниз? Я хочу тусить среди глиняных задниц.
- Успеем.
Они подходят к декорированной лианами, пирамиде с извивающимися в камне змеями у подножья. Вход охраняют облачённые в шкуры, воины-ягуары с дубинками наперевес.
Их мощная грудь лоснится маслом во всполохе стробосковоп, тяжело вздымаясь пятнистой расцветкой табби. Каждый мускул поигрывает под ритм танцпола, соски плавно покачиваются в такт растянутому пению икаро. Глядя на них, Молли немного тревожно – она понимает, что это лишь мишура - на самом деле это обычные вышибалы в традиционных костюмах, но всем своим видом они вызывают священный трепет.
Проходя мимо невозмутимых воинов, Молли улавливает исходящий от них, аромат – животное амбре каких-то феромонов - одновременно привлекая и отпугивая, их запах внушает первобытный ужас угрозы.
Каменные стены теокалли слабо пропускают звук, но он просачивается сквозь вход, заползая в коридор, как шипящие змеи - ритмика босых ног, удары об натянутую на каркас, кожу барабана из мошонок, или скорее, сфинктеров врагов, скрип лиан и шелест возящейся над корнями жизни. Леденя кровь, шепчущие слова шаманки завораживают до дрожи, к ним присоединяются трубы и звук перерастает в один большой гомон, сменяясь почти роботической угрозой апокалипсиса.