Патефон натужно закряхтел, словно хрипящая столетняя старуха, по комнате разнёсся фортепианный блюз, как какая-нибудь аранжировка к монохромным фильмам.
- Ты правда любишь слушать это старьё?
- Это музыка моего детства. У бабушки был хороший вкус - бибоп, блюз, джаз - задорная меланхолия.
- Но этот треск…
- Мне нравится треск патефона, такое никогда не передадут современные динамики. Люблю старые вещи – они несут в себе дух эпох. И бабулина музыка нравится. А ещё – постпанк, я нахожу его ироничным, такая, знаешь, холодная пост ирония, чёрный юмор. Но для меня это другая эпоха, декаданс 80-х – упадок по фетишистски. Второй расцвет Лёгких.
При мягком, приземистом освещении колышущихся от сквозняка огоньков комната засверкала бликами золотого шитья на обивке бирюзовых кресел, стульев и тяжёлых портьерах, струящихся фалдами вдоль кровати и высоких, арочных окон с пальмами в кадках. В золотых нитях лепестков искрились блики дрожащих огней. Потёртая мебель слоновой кости светилась бежевыми оттенками в тёплом свете бра.
- Кстати, слыхала, что в Лёгких подают рака? - Теперь, присмотревшись, Эльза обнаружила сходство со знаменитой Голубой комнатой Воронцовского дворца. Рассматривая в детстве его на открытках, она фантазировала, что когда-нибудь у неё будет такой же дом. И теперь, находясь у Молли в гостях, она чуть не рыдала от зависти и несправедливость – в тот час, когда она о таком мечтала, кто-то так уже жил.
- Конечно, это же фишка, чёрный юмор по декадентски. А ты бы заказала рака в Лёгких?
- Ещё бы! – Эльза залилась смехом, - А то вдруг не доживу до 30-ти? Так что в жизни надо успеть попробовать всё.
- Как-нибудь скатаемся - отозвалась Молли, стягивая брюки и небрежно бросая сорочку на пол.
Кружась по комнате нагишом, она подошла к столу и заправила стик в девайс. – Затянешься?
- Ты с ума сошла? А потом поверх – стекловатт?
- Да это лёгкие, не крепче среднего косяка.
Колеблясь с мгновение, Эльза забралась в кресло, потянувшись за стиком, кладя на колени журнал.
- Я приму ванну, - дымя сигом, Молли исчезла за ведущей в уборную, дверью.
Сквозь стену ароматного дыма всё ещё пробивался плесневелый душок, источник которого Эльза так и не смогла определить, предположив, что это дом подгнивает от старости. Зная, что Молли живёт тут недавно, она решила, что ей просто некогда им заниматься из-за учёбы, от чего здесь и царит запустение. Оглядывая комнату, Эльза заметила над кроватью пробивающийся из-за занавесей балдахина чёрный квадрат картины с изящно изогнутым белым пером куртизанки. Однажды Эльза прочла в журнале о сеансе сексолога – с помощью подобного пера он выявлял у пациентки эрогенные зоны.
Кружащаяся близ источника света моль юркнула в комодную щель. Блокнот, который так поспешно спрятала подруга, не давал Эльзе покоя. Должно быть это дневник. Затянувшись стиком, она устремилась к кушетке, захватив журнал. Скользя ладонью по гладкой обивке, она пошарила под полосатым валиком подушки, и воровато оглянувшись на дверь, выхватила блокнот.
Теперь Эльза радовалась звуку пластинки – музыка заглушила шуршание страниц, казавшееся ей слишком громким. Бегло просматривая страницы с трудночитаемым, убористым почерком, Эльзе хотелось узнать что же на самом деле думает о ней подруга. Сама Эльза дневник не вела, удивляясь, насколько же Молли старомодна. Она бы могла вести блог, но вместо этого пишет в блокноте, пряча его под подушку.
Её внимание привлекла недавняя запись. Эльза принялась увлечённо читать, почти позабыв об осторожности. От проникновенья в чужую тайну, её на миг сшибло резкое, неприятное и волнующее, как головокружение чувство – словно забраться без ведома кому-то в голову, как Савье:
«4 октября
Начиню день с Кэнди Дафлер. В дуэте со Стюартом её саксофон звучит красноречивей слов. Как и его гитара. Столько лет прошло, а всё цепляет… Грушевый вкус – как золотое шитьё на обивке… так янтарно хрустит на зубах… Как здорово есть с утра грушевое варенье. Варенье – плод, что когда-то благоухал, а теперь - засахарен во времени. Плод в сладком анабиозе… его словно погрузили в формальдегид, как органы мумий - в канопы. Первая ночь прошла тревожно, порой было страшно, как будто все слепки духов разом сошли со стен, обступая меня, рассматривая. Им было любопытно. А мне – жутко. Но потом наступило забытье, состояние, напоминающее сон, но чересчур беспокойный, почти осознанный – знаю, что лежу здесь, на бабушкиной кровати, знаю, что нахожусь в усадьбе, но не могу даже пошевелиться. А потом снова пришли видения, от которых меня каждый раз бросает в истому, и я просыпаюсь с плотно сомкнутыми бёдрами, от оргазма. Инцест с холодным братом. Об этом думать опасно. Несбыточная мания. Кажется, он стал моим фетишем... Он – как холодный Икар – стремился к солнцу, но сгорел в кровавом огне выкидыша… как автокатастрофа в утробе. Просто он не доехал… И почему имя такое странное? Почему Женечка? Евгений. Одноклассника звали Евгений, он был похож на краба. Мы с подругой так и называли его – крабик, и постоянно за глаза дразнили. У меня ни с кем»…