- Стен, если хочешь, можешь называть меня его именем. Я буду рад быть для тебя братом, чтобы ты сказал и сделал всё, что не успел.
Стен несколько мгновений молчал, и Джерри ждал, что в следующее он назовёт его Мишелем, а дальше – нужно будет поглубже затянуть Стена в игру, и это может стать спасением без боя. Как-нибудь выдюжит, хоть сложно и неизвестно сейчас, на что придётся пойти, не впервой плести игру на ходу, главное, за что-нибудь зацепиться, а это уже сделано.
- Не нужно, - спокойно ответил Стен, разбивая красивый план. – Ты другой.
- Ты можешь представить, что мы похожи, если это не так, - не выдав своего разочарования, простодушно предложил Джерри. – Или я настолько хуже?
- Ты лучше, - вновь улыбнулся Стен. – Это тогда, в девять, я был обижен, но это давно прошло. Сейчас я понимаю, что он правильно поступил, не позволив себе вырасти, потому что он бы потерял себя и стал обычным умирающим внутри взрослым. Он бы не вырос таким, как ты.
Он снова подошёл к Джерри и добавил:
- Ты другой, Том. Ты вообще другой, ни на кого не похожий. Ты не плачешь и не кричишь. Ты всё понимаешь, - и невесомо провёл тыльной стороной пальцев по волосам парня, после чего кивнул на поднос: - Поешь, остывает же. Я зайду позже, не буду тебе мешать.
Когда он ушёл, Джерри сел по-турецки, посмотрел на поднос, на котором сегодня не было ножа, как и того, что нужно было резать, и не притронулся к пище, отодвинулся.
Стен заглянул к нему через полтора часа, забрал завтрак, не став журить за то, что голодает-вредничает, и удалился. Больше он не заходил.
И снова шли-тянулись часы. Мерно, без возможности занять себя чем-либо, кроме собственных мыслей. Это было совсем не то одиночество в четырёх стенах, какое, бывало, ощущал дома. Настоящее можно было сравнить лишь с заточением в своей палате в центре, где тоже мог только думать и ждать, но и там было иначе – проще. Там знал, что не убьют физически, не покалечат, а здесь – сиди и гадай, что на уме у психа и садиста. И пока что угадать не получалось.
К вечеру начало сосать под ложечкой и начал урчать абсолютно пустой желудок, напоминая о том, что он есть и хочет работать.
Хотелось пить. Шли вторые сутки с последнего глотка воды. Во рту было сухо и начинало горчить.
Решив использовать время с единственно возможной пользой, а заодно, чтобы отвлечься от неудовлетворённых потребностей, Джерри лёг спать. Свернулся клубочком, затем всё же укрылся, закрыл глаза, настраивая себя на быстрый отход ко сну. Только заснуть не получалось – ошейник не перекрывал доступ кислорода, но давил на кожу в любой горизонтальной позе, и просто мешая, и наливая смыслом и силой опасение, что может задушиться во сне.
Безысходность какая-то. Никуда не деться. Но Джерри запрещал себе так думать. Если что, просто дождётся Стена, как в прошлый раз, и попросит его поменять оковы обратно на наручные. В крайнем случае, от одной бессонной ночи ещё никто не умирал и от двух тоже.
Глава 51
Та-дам! Надеюсь, вы рады внеочередному продолжению?=)
Глава 51
На третьи сутки заточения голод стал диким, изматывающим и съедающим собственное нутро, таким, что рвать бы зубами наплевав на приличия, и глотать кусками. Джерри нередко оставался голодным, но столь сильный голод испытывал впервые – настоящий, животный, сужающий развитый разум до первобытной потребности – насытиться, набить желудок, чтобы жить.
А Стен больше не предлагал поесть: он по-прежнему приносил еду, но ставил её ровно на таком расстоянии, чтобы не далеко, но Джерри не мог дотянуться, и молча уходил, а потом также молча забирал поднос.
Каждая порция была горячая, источающая расплывающийся по комнате аромат. Вид и запах пищи, до которой никак не добраться, усиливал голод в разы, доводил до исступления. Джерри ложился и отворачивался от подноса, чтобы не видеть еду, не провоцировать себе. Дышал ртом, чтобы не чувствовать запах. А всё равно знал, что еда здесь, что не давало не думать о ней, ловил себя и останавливал, чтобы не бросать на неё взгляды. И неважно, что по разуму по-прежнему не собирался принимать пищу от психопата, инстинкт поддержания жизни и нормального функционирования организма гораздо древнее человеческого сознания.
Тем более что тело однажды уже прошло через экстремальное голодание и обезвоживание. Оно всё помнило. Оно боялось повторения.