Трусы Джерри Стен не вернул и никакой другой одежды не дал. Сходил в дом, вернулся с подносом с едой. Когда он поднёс к лицу ложку и попросил открыть рот, Джерри открыл и принял пищу, на что мужчина улыбнулся.
Видимо, этого Стен и добивался – чтобы Джерри сдался и принял его правила, поняв, что иначе самому же плохо. Это объясняло его поведение в последние дни, после очередного отказа Джерри есть, он намеренно довёл его до мучительных голода и жажды, приправил страшным незнанием, когда дверь откроется снова и появится возможность утолить потребности. И остановился в тот точный момент, когда парень ослаб и физически, и в своих убеждениях, но ещё не начал терять сознание.
Безусловно, Стен был хорошим воспитателем.
И Джерри усвоил урок: есть и пить нужно. Потому что так хочет садист. И потому, что не следует играть со своим организмом в «я сильнее и выше потребностей». Нет, не сильнее и не выше, только не в таких условиях.
Сначала Стен кормил его, а доесть позволил самому. Когда посуда опустела, отставил поднос и провёл по животу Джерри ладонью, словно проверяя, полный ли, наелся ли. Коснулся его рук:
- Встань, - и сам поднялся на ноги.
Джерри встал. Стен провёл по нему взглядом сверху вниз, снизу вверх.
И снова мелькнула мысль:
«Так близко».
А толку вступать в борьбу?
Даже если сумеет убить садиста с одного удара, пока тот не отойдёт, всё равно не сможет выйти отсюда, потому до ключа не добраться, а освободиться от оков без него не получится, убедился уже. Лучше не совершать столь опрометчивых поступков, иначе останется умирать от мучительнейшей из смертей – от голода и жажды, потому что никто не знает, что он здесь, никто не спасёт. И Джерри не привык ни на кого надеяться.
Да и на кого надеяться?
Гарри слишком тактичен, чтобы вмешиваться в его жизнь. Карлос позвонит, не дозвониться и решит, что он куда-то уехал или отдыхает ото всех дома с выключенным телефоном. Бо он сам приучил, что в нерабочее время она должна тоже отдыхать, а не волноваться о нём. Одна надежда могла бы быть на Шулеймана. Но неизвестно, когда он вернётся и поинтересуется ли им вообще.
Никто его не хватится, пока не начнётся работа, а до этого ещё почти месяц. А там ещё сколько пройдёт, прежде чем его отыщут. Он просто не продержится так долго.
- Ты очень красивый, - проговорил Стен. - Как ангел. Но тебе было лучше с натуральным цветом, зачем ты перекрасил волосы? И зачем отрастил их? Ты так на девочку похож…
Стен собрал волосы Джерри и стянул в хвост на затылке, вгляделся в лицо. А затем отпустил его волосы и повёл пальцами той же руки от ключицы вниз, к подтверждению того, что Джерри совсем не девочка, опуская вместе с этим и взгляд. Остановился на два сантиметра выше основания члена и, подняв глаза обратно к его лицу и убрав руку, сказал:
- Можешь садиться, если хочешь. Я просто хотел посмотреть на тебя.
Джерри сел по-турецки и обернулся одеялом до локтей. Совсем скоро Стен забрал поднос и ушёл в дом.
Глава 52
Глава 52
Руки не отпускай, глаза не закрывай,
Одну теперь я тебя не оставлю.
Когда вопьется сталь, ты душу мне отдай.
Усни сейчас навсегда ты, I love you.
Tracktor Bowling, 6©
Снова душ. После него Стен одел Джерри в пижаму, по крою очень напоминающую те, какие были в центре, но белоснежную. Многое пересекалось с тем, как было в центре, Джерри видел в этом что-то важное, но никакой связи найти не мог, кроме той, что Стен захотел Тома именно в центре и сейчас воссоздавал те условия, поскольку тогда не сумел завершить задуманное. Закрывал гештальт, так сказать. Или он просто питал особую любовь к белому цвету – цвету чистоты.
Застегнув все пуговицы, Стен поправил аккуратный v-образный вырез рубашки, пригладил ткань, проведя ладонью по груди парня вниз, по сердце и к солнечному сплетению, и отстранился, окидывая взглядом дело своих рук, своё прекрасное наваждение.
- Удобно? – участливо спросил он.
- Удобно.
- Так ведь лучше, чем голым ходить?
- Лучше.
Джерри сел, сложив ноги по-турецки. Стен устроился напротив, на расстоянии, повторяя его позу, смотрел на него неотрывно, не стыдясь, забирающимся под кожу взглядом. Словно раздевал им слой за слоем до костей. И хоть и лицо, и глаза его выражали ровное спокойствие, зрачки были чернющие, затапливающие диким блеском, как у зверя, почуявшего кровь.