Джерри всё больше не находил, что отвечать. Ощущал себя стоящим среди осколков идеальной иллюзии, которую собственными руками воздвиг и в окружении зеркального круга которой жил. Его оборона пала.
С каждым новым высказыванием Шулеймана – точным, правдивым, острым, всё больше казалось, что нет уже смысла пытаться защититься и вырваться из его осады.
Но Джерри попробовал. Пока есть хоть какая-то возможность продолжать бой, он не проигран.
- Неудивительно, что раньше я тебе больше нравился, - сказал он, - когда в тряпочку помалкивал, все твои слова воспринимал всерьёз и зависел от тебя.
- Да нет, - просто ответил Оскар. – Просто ты насквозь фальшивый и по этой причине абсолютно пустой. Но, может, я ошибаюсь. В этом ключе у меня к тебе просьба – сними уже маску, покажи, какой ты есть на самом деле, Джерри. Может, ты вполне живой, нормальный человек и понравишься мне. По всем-то остальным параметрам ты заметно превосходишь своего «младшего брата». Давай уже, расслабься, открой лицо. Не бойся.
«Открой лицо» - такое простое предложение, элементарное. И Джерри под внимательным, сощуренно-выжидающим взглядом Шулеймана на мгновение задумался о том, что, может, в самом деле открыться. Открыться, а потом договориться.
Но нет. Он не мог признаться в том, кто он есть. Не мог просто, необъяснимо, поскольку это по умолчанию было тайной. И по более прозаичной причине тоже не мог. Шулейман уже показал, насколько он непрост, он играл с ним, с Джерри, смеялся, дурачился и вёл себя как ни в чём не бывало, когда уже знал, кто перед ним. В губы целовал, тискал, в одной постели с ним спал и не только спал, и ни на долю мгновения не дрогнул. Был собой, вечно пьяным раздолбаем, не придирался ко всем мелочам, чем со временем усыпил бдительность, и потом остался при том же поведении и том же отношении, что не позволило Джерри ничего заподозрить.
Горе-доктор, поленившийся нормально лечить единственного в своей жизни пациента, пофигист, алкоголик и папенькин сынок стал тем, кто его обыграл. Незаметно превратил его, Джерри, игру в свою игру, до последнего позволяя думать, что тот у руля, и разбил в итоге вчистую, разобрав буквально по костям.
Невозможно было поверить. Но верил. Он ведь и правда совсем не Том, не привык обманываться.
Мажор и алкоголик оказался и умнее него, и хитрее.
Ничего не мешает Шулейману и сейчас обвести его вокруг пальца. Добиться чистосердечного признания и… Джерри не стал предполагать, что может последовать после «и».
Спросил со вздохом:
- Что тебе показать? С ножом на тебя кинуться? Обязательно. Но как-нибудь в другой раз.
- Не признаешься?
- Мне не в чем признаваться. Но, Оскар, ты подумал головой, что бы было, будь перед тобой на самом деле Джерри? Ты действительно настолько безбашенный? Забыл, кто он?
- Это ты мне так тонко намекаешь, чтобы отступил, пока не поздно? Я тебе отвечу. Я тебя не боялся и не боюсь. Ты не тронешь меня, потому что, во-первых, я дал тебе уже тысячу поводов для этого, но, как видишь, я жив и здоров, не считая того, что были царапины и синяки, но это у нас с тобой было взаимно, так что не в счёт. Во-вторых, ты умный, очень умный и ты прекрасно понимаешь, что если ты убьёшь меня, то уйдёшь вслед за мной, - Оскар говорил совершенно спокойно, просто объяснял, как есть. – Или попадёшь за решётку до конца ваших с Томом общих дней, где тоже вряд ли протянешь долго. Ты не пойдёшь на это, просто не сможешь. Знаешь, почему? Потому что ты Защитник, ты не можешь сделать то, что заведомо принесёт непоправимый вред тебе, Тому, вашему телу.
Ещё один сокрушительный удар, стопроцентное попадание в правду. Да, Джерри не собирался на самом деле причинять ему вред, потому что понимал, что точно заплатит за это, дорого заплатит. К тому же, даже если бы хотел что-то сделать, не смог бы, такое место и время Шулейман выбрал для честного разговора – за дверью куча народа, репортёры, камеры.
- Так что тебе остаётся только пугать и пытаться выкрутиться как-то иначе, - продолжал говорить Оскар. - Поделишься ощущениями, как чувствует себя крыса на тонущем корабле? – усмехнулся. - Наверняка ты сейчас ощущаешь себя именно так.