- О, ты его запомнил? Чудно и неожиданно. Но справедливости ради – голова у него целая.
- У него сильный ушиб мозга. Ты, наверное, не удосужился узнать о его состоянии.
- Удосужился. Убивать я его не собирался. Всё идёт по плану.
- По какому плану? Он третий день без сознания.
- Это тоже вписывается в мой план, неидеально, но вписывается.
- План, значит? То есть ты не только намеренно его покалечил, но и спланировано?
- Я его не калечил.
- А что ты с ним делал, лечил?! – Пальтиэль снова сорвался на крик.
- Да, кстати.
Шулейман-старший покачал головой и сказал:
- Не знаю, что ты там себе придумал и кем себя возомнил, но слушай меня сейчас внимательно, не перебивай. Я тебя предупреждаю – если этот парень умрёт или дурачком на всю жизнь останется, ты за это отвечать будешь по закону, и я тебе помогать не стану. Как делаешь глупости сам, так и отвечать за них должен. Всему есть предел, есть черта, которую нельзя переходить, а ты её перешёл и заплатишь за это так, как заслужил. В тюрьму сядешь. И я сейчас не шучу. То, что ты сделал, слишком серьёзно.
- Дурачком он был изначально и должен вернуться к этому состоянию, не надо на меня лишнее вешать. И не умрёт он, во-первых, потому что не такая уж у него сильная травма, дышит он сам. Во-вторых, он невероятно живучее создание, у него же двойная живучесть – и кота, и крысы.
- Какой кот, какая крыса? Что ты несёшь?
- Обычные, в человеческий рост.
- Оскар, ты снова нюхаешь? Или, может, уже колешься?
- Колюсь. Не так давно насморк одолевал, пришлось по вене пускать, мне понравилось.
Шулейман-старший твёрдо шагнул к Оскару, расстегнул и задрал левый его рукав, бегло осматривая руку на предмет следов от иглы, затем правый. Из-за ярких, плотно забитых «рукавов» увидеть что-либо было непросто. Но ничего и не было, поскольку Оскар пошутил, не принимал он никакой дури на регулярной основе и тем более не кололся.
Поняв, что в очередной раз повёлся на его сарказм, Пальтиэль бросил руку сына. Оскар сразу поправил рукава рубашки, не стал застёгивать, а закатал их выше кистей.
- Я устал от твоих шуток, - сказал Пальтиэль. – Надеюсь, ты меня понял.
- Да пожалуйста. В конце концов, в тюрьме я ещё не был, новый опыт, глядишь, понравится. Но не будет этого. Когда он придёт в себя, ты сам всё увидишь, и тогда я тебе всё объясню, если будет интересно.
- Если придёт.
- Придёт. И тогда тебе станет стыдно и придётся долго извиняться за то, что ты мне наговорил.
- Не вижу вариантов, при которых такое возможно. Но, если вдруг я ошибаюсь, я буду рад это признать.
В тот момент, когда месье Шулейман-старший переступил порог клиники, сразу за которым встретился с Оскаром, в палате-люкс на шестом этаже пришёл в себя Джерри. Видел, что вокруг, а не возникало в голове ассоциации-мысли, что это палата, а вокруг палаты больница. В голове было пусто и тяжело.
Взгляд с размазанной резкостью плавал, глаза скатывались к переносице. Напрочь не было ощущения тела, словно оно было парализовано. Потом пошевелил пальцами руки, с опозданием до мозга дошло ощущение движения, проснулась верхняя часть тела. А ноги оставались чужими, бесчувственными, лежали там, снизу, под одеялом двумя кусками мяса, только контур их был виден через белое покрывало.
То ли подташнивало, то ли давило под ложечкой, то ли крутило, то ли ещё что.
Ничего не помнил, ничего не думал. В голове было абсолютно, беспросветно пусто. Только через три минуты сознание начало просыпаться, проясняться, заработал разум.
Разговор с Оскаром, самый неприятный, катастрофичный разговор. Неожиданно мирное его завершение – отсрочка. Пять минут до выхода. Удар.
Медленно, поскольку и тяжело было, и чтобы не сорвать датчики и провода капельницы, Джерри поднял руку к голове, ощупал её – не было ни повязок, ни швов, волосы были на месте. Но болела она сильно – даже не болела, а мучительно гудела.