В домашней обстановке окрас общения изменился, оно стало более ненавязчивым, будто бы товарищеским, и уже было не придраться, что Ян продолжает тянуть из него информацию, проверять. Но Джерри было плевать, проверяет ли. Он не догадается, что перед ним не Том. А если догадается, ему же хуже. Джерри никому не позволит всё испортить. И особенно не позволит ему. В глотку вцепится и порвёт, но не даст снова всё пустить прахом.
Ян был его персональной красной тряпкой и тревожным маячком: «Берегись!», потому что однажды он уже смог. Он оказался упрямее и умнее всех прочих, кому и в голову не пришло бы заподозрить милого тихого мальчика с тяжёлой судьбой в страшных деяниях. А он заподозрил. С самого начала Ян отнёсся к нему с предубеждением, словно взял след неладного и вёл его до конца.
Чёртов профессионал.
Но тем слаще от этого было делить с ним, расслабленным и не ожидающим подвоха, вечер и осознавать своё безоговорочное преимущество. Достаточно «выйти в туалет», взять на кухне нож, припрятать его на себе и нанести удар, Джерри ведь прекрасно помнил, как это делается. И всё, он будет отомщён, и Ян больше никогда не вставит ему палки в колёса.
Один удар – цена двух жизней, оборванной и сохранённой.
Но убийство – крайняя мера и довольно плохая, рискованная месть. Ян не тот, ради отмщения кому стоит ставить себя под удар.
Но как же хотелось отомстить, сравнять счёты, показать, кто здесь круче, и взять верх. Потому что Ян не просто наступил ему на хвост - он распнул его, вскрыл и запер в клетке. Если бы не он со своими целеустремлённостью и нюхом, Джерри бы вернулся после смерти Паскаля в приют, нашёл бы новую семью или дождался бы совершеннолетия и вышел. Свободный. Знающий, что Том крепко спит, что ему ничего не угрожает и имеющий перед собой тысячу дорог и возможностей. Да, было бы непросто, но куда легче, чем пришлось. И никто бы не узнал правду.
Если бы Ян не пришёл тогда. Если бы не попросил потом сверить его кровь с кровью неуловимого ночного убийцы. Джерри довелось случайно узнать о том, что именно Яну он обязан тем, что его раскрыли.
Всем самым плохим он был обязан Яну. Вплоть до боли в сердце от электрошока, вслед за которой пришло небытиё.
И вот он сидел рядом, пил, и от желания что-то сделать зудело под кожей и хотелось скрежетать зубами.
Джерри катал в ладони второй, наполовину пустой, бокал, смотрел на Яна, слушал его и думал о том, что тот такой же мужчина, как и все остальные, а значит, ему не чуждо всё то, чем грешат другие. Эта мысль заставила загореться, буквально вспыхнуть. Он нашёл идеальный, самый изысканный и изощрённый план отмщения и уже не мог выбросить его из головы.
Смерть лишает жизни, но она не в силах отнять свободу, человек может остаться при своём до конца. А желание – порабощает, отдаёт тебя во власть того, кого ты возжелал.
Разве может быть нечто прекраснее и слаще, чем увидеть желание в глазах того, кто ненавидит тебя не меньше, чем ты его? Увидеть, как он теряет от возбуждения выдержку и привычный облик, как он хочет, но не решается, или наоборот тянет руки, жадно прикасается.
Да, Ян совсем не гей, но и большая часть тех, кто проявлял к Джерри сексуальный интерес, не предпочитали по жизни мужчин.
А если постараться, можно соблазнить и памятник. С его-то внешностью.
От этого было не отказаться, не забыть. Это было глубоко личным. Единственным личным в жизни Джерри, по сути. Ян был единственным, кто не имел никакого отношения к Тому, а обидел ИМЕННО ЕГО, кто подрезал ЕГО крылья. И это подогревало азарт и жажду действия до точки кипения, не позволяя остановиться. Это только его месть, без оглядки ни на что.
Плевать, что Ян будет думать, что смотрит на Тома, он будет называть ЕГО по имени – Джерри.
Ян захочет его, мальчишку, которого невзлюбил с первой встречи, мальчишку с задатками психопата, как он выражался, убийцу его лучшего друга.
Эти мысли пьянили и возбуждали. Возбуждало предвкушение взятия верха над врагом, до ощущения жара, головокружения и покалывания на кончиках пальцев. Дыхание стало глубже.
Джерри полунамеренно-полунеосознанно облизывал губы и покусывал нижнюю. Ян не в первый раз зацепился взглядом за его рот, и во взгляде его что-то изменилось, он запнулся, замолчал, но потом продолжил высказывание. Но в конце концов спросил: