- Ты не промокла? – спросил Джерри, когда они зашли в квартиру, снимая пальто. – Дать тебе что-нибудь переодеться?
- Нет, не надо. У меня куртка только промокла, остальное почти сухое.
Джерри забрал у Кристины куртку и отнёс на батарею, потом предложил:
- Как насчёт чая или кофе? Нужно согреться.
- Согласна. Лучше кофе.
Джерри сварил ей кофе, а себе заварил чёрный чай. Забрав чашки, они перешли в гостиную.
- У тебя красивая квартира, - произнесла Кристина, разглядывая интерьер. Она с порога впечатлилась.
- Спасибо. Я сам влюбился в неё с первого взгляда.
Не прозвучало ни предложения провести экскурсию, ни просьбы, но это как-то само собой получилось.
- Можно? – спросила девушка, указав на виднеющиеся между плотными шторами широченные стеклянные двери, которые можно было открыть нараспашку или даже снять, сделав веранду продолжением комнаты.
- Конечно.
Кристина вышла на веранду, Джерри тоже.
- Это моё любимое место в квартире и, наверное, во всём городе, - произнёс он, скользя взглядом по умытому, помрачённому тёмно-хмурым небом простору. – Здесь особенно красиво по утрам. Я часто пью здесь кофе и иногда завтракаю.
Они разговаривали ни о чём и снова обо всём, обсуждали какой-то бред, то серьёзно, то срываясь на смех. Вспоминали урывками школу, недолгое, но насыщенное совместное прошлое, не касаясь темы того, что они не только дружили. Говорили о настоящем, узнавали друг о друге личностно важные мелочи, из которых состоит жизнь.
Время летело незаметно. Давно остыл недопитый Кристиной, забытый кофе, засохнув коричневым налётом на белоснежных сводах чашки. Около семи она собралась уходить, Джерри провёл её до двери.
- Пока, Джерри, - сказала девушка, обувшись уже и одевшись. – Я была очень рада тебя видеть.
- Может, поцелуешь меня хоть на прощание? – спросил в ответ Джерри, склонив голову немного набок и мило улыбаясь. – По старой дружбе.
Глаза Кристины мгновенно вспыхнули, и в них читалось: «Я уже думала, ты не попросишь». Слыша взволновавшийся набат собственного сердца, она приблизилась, поднялась на носочки и, прикрыв глаза, прикоснулась к его губам. Первые секунды поцелуй был нежным, невинным. А потом – сорвало тормоза.
Они словно готовы были съесть друг друга на месте, порвать. Посыпалась на пол всякая мелочёвка, скинутая со столика, на который была усажена Кристина. С треском грохнуло что-то, разбиваясь, когда они, врезаясь в стены и предметы, шли к гостиной, и ещё что-то упало. К чёрту! Купит потом новое.
Они упали на диван. Не целовались - буквально лизались, то случайно, то намеренно промахиваясь мимо рта, сталкивались зубами.
Колени сами собой раздвигались. Кристина кусалась от переизбытка эмоций, впивалась пальцами, словно боясь, что он снова исчезнет, срывала одежду.
Она никогда не была такой, но с ним, почему-то, всегда. С самого первого раза, когда, не планируя того заранее, вдруг поняла, что хочет стать взрослой здесь и сейчас, с ним.
И ведь и не думала, что так получится. Сразу она обратила внимание на слишком красивого и странноватого новенького парня, который в первый же час в новом классе умудрился попасть в немилость «элиты», потому что отличался и не молчал, но не ёкнуло сердце, не пропала с первого взгляда или что-то подобное. Она пригласила Джерри сесть к себе из принципов, назло доставшему Питу и его шайке. Потом уже, общаясь всё больше и дольше, привязывалась к его подведённым карим глазам, к тембру голоса, улыбке, к тому, как им было вместе, к нему всему – не странному – особенному.
Впервые почувствовала укол того, что что-то в ней изменилось, в туалете, помогая ему, не в первый раз побитому и как всегда с достоинством выдержавшему всё, когда невыносимо, до щекотки под рёбрами захотела его поцеловать, забыв подумать о том, что может сделать больно, потому что у него разбит нос.
Она любила его, ещё тогда, в школе, но поняла это по-настоящему только тогда, когда потеряла. Не один год после она ждала неизвестно чего, невольно выглядывала его лицо в толпе и вздрагивала от каждого слова, похожего на его имя или фамилию.
На кожаной обивке оставались следы и разводы уличной грязи, поскольку она так и не разулась. Как у обезумевшей мартовской кошки, в голове и промежности тупо пульсировало одно: «Хочу!».