Потому Джерри рассказывал о себе исключительно избирательно: увлечения, любимый цвет и прочие предпочтения – пожалуйста; семья, город, в котором родился, воспоминания о школьных годах – извините, это личное. И ресницами хлопал, и в глаза напускал влажной горечи, чтобы видели, что для него в этой теме боль и не приставали; или же уклончиво улыбался, будто смотря в себя, в память, и так же отвечал. И такая тактика отлично вписывалась в его образ загадочного создания немного не из этого мира.
«Сначала жизнь, потом смерть» - таков был негласный лозунг нового плана. Но, исполняя его, Джерри увлёкся, понял, что ему на самом деле нравится жить, что вполне можно наслаждаться жизнью без сроков, и задвинул остальные моменты. Порой он забывал, ради чего всё было затеяно, но совсем и навсегда забыть не мог. Невозможно забыть то, что изначально и по умолчанию является твоей частью, с чем сплетён нитями нейронов. Он мог простить и не сдавливал челюсти от злости, но забыть и отпустить – нет, не мог.
Кровью руки орошены не просто так, она – вклад в будущее.
Иногда Джерри часами напролёт методично перелистывал портреты и думал. Размышлял, как же их найти. И в этом была беда – за два с половиной года он не продвинулся ни на шаг к своей цели: не только потому, что не спешил, но и потому, что всё оказалось куда сложнее, как казалось в пятнадцать лет.
У него не было ни имён, ни дат рождения, ни каких-либо других данных – только внешность. А по одной лишь внешности найти четырёх людей в целой стране практически невозможно, к тому же они могли переехать, они могли вовсе не быть гражданами Франции, он рассматривал все варианты.
И слишком много времени прошло, а время в подобных вопросах – враг. Между неделями в подвале и настоящим днём были почти восемь лет. За этот срок многое изменилось и многое могло случиться. Они едва ли выглядели так же, как прежде; кого-то из них уже могло не быть в живых. В таком случае Джерри бы не стал сокрушаться, для него месть не была самоцелью, цель – чтобы их не было. Он бы сходил на могилку посмотреть и отдать дань их недолгому, но богатому на впечатления знакомству. Обязательно бы сходил, если бы знал, что один или все они уложены под плиту. Но он не знал. А обходить все кладбища Франции (и это только для начала) в поисках надгробий со знакомыми лицами так себе перспектива с учётом и самой идеи, и их возраста. Скорее, их нужно было искать среди живых.
Ещё был адрес, на который Том успел бросить взгляд и который он, Джерри, запомнил. Около года назад Джерри ездил туда, но на месте дома увидел лишь торчащий из грунта фундамент и провал подвала, остальное разобрали. Он минут сорок стоял, убрав ладони в карманы, и смотрел на то, что осталось от дома. Смотрел и ничего не чувствовал, кроме того, что ветер неприлично холодный для середины лета.
Он открыл другую подборку рисунков – выполненных с учётом предполагаемых возрастных изменений. Задумчиво потирая висок, заскользил взглядом по лицам, по чертам, по морщинкам.
Не придя ни к чему новому, Джерри закрыл папку и, не выключив компьютер, опустил его крышку. Ушёл в гостиную, где сел за пианино и бегло пробежался по клавишам, выбивая звонкие, точно утренние птички, мажорные ноты, затем замедлился, плавно перешёл левее, почти в минор, не до конца давил, чтобы звуки получались приглушёнными. И снова – ввысь, в радость; только одной правой рукой, потому что мотив простецкий, его даже в голове не было, пальцы сами играли. Но, кажется, стоит его записать, может пригодиться.
Само собой на волне музыкальных переливов вспомнилось, как в самом начале знакомства, будучи ещё никем для него, играл в доме Юнга, в первый раз – физически. Вспомнился его сердечный восторг во взгляде, который ощущал прекрасно даже до того, как обернулся. Вспомнился и он сам – добряк с большим мягким сердцем и законченный романтик Паскаль. И то, чем завершилась их семья.
Хотел ли Джерри убивать Паскаля? Нет, не хотел. Но он защищал себя и того парня.