Во второй раз, четыре года назад в доме Оскара, Джерри сразу понял, что не задержится – Том был сломлен, но не до такой степени, чтобы никак не справиться самостоятельно, и потому смирно сидел на месте и ждал обратного переключения. Тот раз был самым спокойным, даже не пришлось притворяться и играть, поскольку с Оскаром не пересёкся, а больше никого в квартире не было и быть не могло. Только собака, сука, реагировала на него как на чужака на территории, ощетинивалась, рычала, завидев, и в конце концов кинулась. Джерри не мог найти причину такому её поведению, ведь она же дружелюбно вела себя с Томом, а он и выглядит так же, и запах, на который очень сильно реагируют собаки, имеет тот же. Видимо, правду говорят, что животные видят больше, чем люди, другого объяснения не было.
В третий раз, который продолжался по сей день, Джерри сразу чувствовал силу, чувствовал, что задержится надолго, но это было не так, как во время первого пробуждения. В этот раз он чувствовал и Тома тоже, в груди. Том не мёртв, он спит, свернувшись тёплым клубочком в его надёжных и заботливых руках. И Джерри делал и собирался делать всё, чтобы его сон ничего не потревожило, и он плавно перетёк в вечность.
Джерри не хотел, чтобы Том возвращался. Это порой вызывало диссонанс и заставляло задумываться – добро ли он всё-таки или зло? Для Тома. Джерри любил Тома, бесконечно оберегал и старался для него, ущемляя во многом себя. Это, бесспорно, благодетель. Но во многом его старания были направлены именно на то, чтобы Том продолжал спокойно спать.
Джерри жил для него. Но он жил – вместо него и уже не хотел уходить. Джерри собирался на постоянной основе занять его место, по факту, отнять у Тома его жизнь.
Добро? – изысканное зло.
Но не всё так однозначно. Джерри не считал себя безусловным злодеем за то, что отнимает у Тома жизнь, в некотором смысле это тоже было разновидностью заботы о нём. Том в своей жизни только и делал, что страдал, он абсолютно неприспособлен к жизни и уже едва ли что-то изменится. Он же слепой и беззащитный котёнок, таким нужны либо заботливые руки, которые точно не бросят и не предадут, либо гуманнее усыпить. Пусть Том не будет жить, но зато не будет и мучиться, и будет жить его тело и наслаждаться всем тем, что может предложить жизнь.
Джерри полагал, что это вполне возможно, и теория допускает такую вероятность – чтобы альтер-личность задавила личность истинную. Всё зависит от силы каждой.
Но, несмотря на всё: на то, что он сильнее, на понимание механизмов переключения, Джерри не был защищён от щелчка. Это в том, как это происходит у Тома, он был уверен наверняка, а про себя – нет, одного раза слишком мало, чтобы делать какие-то выводы. И он не был защищён от того, что его раскроют и снова отправят «на казнь».
И ведь не убьют – он как вирус, который живёт в каждой клетке. Но время снова потеряется.
На экране застыл портрет кудрявого: беса, ублюдка и садиста. При своей внешности он мог бы заполучить любую или любого, но он вместе со своими дружками, даже больше, чем они, измывался над четырнадцатилетним ребёнком. Джерри хорошо помнил его голос-шипение над ухом, который переплетался с грубыми рывками внутри хрупкого тела, и то, как он намеренно делал ещё больнее: как выкручивал руки до хруста; как бил ногами; как придумал использовать бутылку и смеялся; как однажды, когда Том был уже плох, предложил просто задушить его и закопать где-нибудь неподалёку, чтобы не проболтался. Том никогда не вспомнит всех этих подробностей, потому что Джерри вобрал в себя страшную и разрушительную память, спасая его.
Они не добили Тома лично и очень зря для себя. Потому что нет твари безжалостнее и мстительнее крысы.
В гробу кудрявый не будет таким красивым.
Джерри найдёт их всех и уничтожит. Он уже выполнил все этапы плана, который задумал ещё в четырнадцать, кроме последнего – непосредственно расправы. Оставалось найти их, за остальным дело не встанет, его руки уже научены не одному способу убивать.
Найти.
Джерри перещёлкнул изображение.