Наконец, в два ноль девять, дверь открылась, и в кабинет суетливо зашёл светловолосый парень.
- Здравствуйте. Прошу прощения за опоздание, - проговорил он, не смотря на Джерри и на ходу ища в сумке все необходимые вещи. – Журналист, который должен был с вами встретиться, заболел. Вместо него буду я. Меня зовут… - наконец, он поднял глаза и оборвался на полуслове, просто забыл, что говорил. От глубокого шока, который ударил подобно чему-то тяжёлому и парализовал.
Джерри не подавал вида, держась по-прежнему спокойно и расслабленно, но внутри тоже замер. В отличие от несобранного корреспондента, он сразу посмотрел на него, и первой мыслью, процеженной про себя сквозь зубы, было: «Нет…». Но поздно бежать, теперь уже точно слишком поздно, потому что его узнали, Джерри видел это по глазам.
Журналист, конечно, прочитал заранее о звезде, которую ему перепоручили, подготовился на совесть, насколько это было возможно – о Джерри Каулице было катастрофически мало личной информации - ведь раньше ему таких важных встреч не доверяли. Но он не изучил его фотографии, мельком только видел их и не подумал присматриваться. Но сейчас, когда видел его перед собой вживую, сомнений не осталось – это он, и это заставило ясно понять, как глубоко ошибся в том, что не присмотрелся раньше.
На него с не по-мужски кукольного лица смотрела пара больших карих глаз, тех самых, которые не вспоминал вроде бы, но помнил всегда, пронёс с собой сквозь года, как грех или камень из прошлого. Сейчас он особенно остро вспомнил, как эти глаза смотрели на него с неверием и настороженностью сперва, с надеждой, со смешным лучащимся счастьем и щенячьей преданностью. Как они, полные слёз, глядели на него снова с неверием и болью в самом конце. А он смеялся, ему было весело издеваться над фриканутым нелюдимым чмом из дома в конце улицы.
- Меня зовут Александер, - всё-таки договорил журналист.
- Я помню, Александер, - ответил Джерри, выделив его имя. – Мне нужно представляться?
То, как он сказал, ещё больше прибило, и захотелось втянуть голову в плечи, а ещё лучше – уйти из этого кабинета, из этой ситуации, которая тянула на сюжет триллера. Александер не вспоминал ту детскую шалость, почти не вспоминал, и не мог понять себя, не мог объяснить себе своё странное состояние, охватившее тихой лихорадкой разум.
Александер боялся – того ли, что придётся поплатиться за то, что сделал, или самого себя – не понять, и с этим чувством было нечего не поделать, оно засело спазмом в районе солнечного сплетения. Словно увидел перед собой воскресшего мертвеца.
Кто бы мог подумать, что они снова встретятся? Александер точно не мог.
- Нет, не надо, - выдавил он из себя ответ. Получилось даже сносно, если не смотреть на глаза.
Страх – липкий, необъяснимый, холодком ползал по спине, сбивал сердце с ритма и путал мысли.
Вспоминал ли Александер о Томе? Да, вспоминал, потому что после той ночи так и не видел его больше, но считал, что «не его дело, куда тот чудик исчез». Самоубился, может, с горя, или сумасшедший папочка-наседка запер дома, чтобы больше точно никуда не ушёл из-под крыла – побоку. Но папочка умер… И в тот момент, когда узнал об этом, стало не по себе, о чём Александер никому не сказал и себе запретил думать об этом. Даже если что-то случилось, он в этом не виноват, главное – не стать виноватым.
С совестью удалось договориться – как в кино про то, что никто не должен узнать о том, что произошло прошлым летом, и как в том кино – ошибка прошлого всплыла в настоящем.
Перед ним сидел выросший мальчик из дома в конце улицы, которого, особо не задумываясь, списал на тот свет, и над которым на потеху себе и друзьям всласть потешился, после чего его никто больше не видел. Сидел и смотрел своими большими шоколадными глазами, не роняя ни звука в образовавшейся паузе, которая казалась неприлично долгой бесконечностью, хотя на самом деле длилась всего пару секунд.
От его молчания и прямого взгляда становилось ещё хуже. Задетое чувство вины пробудилось и гипертрофировано взвилось, питаясь страхом того, что пришёл час заплатить за свой поступок.
Джерри не мог прочитать его мысли, но явственно видел эмоции в его глазах и видел – страх. Напряжение от того, что столкнулся с потенциально опасным человеком, который знал его – знал Тома ещё до всего, стремительно улетучилось, уступив место кровожадному, разлившемуся по венам огненным теплом желанию мести. Обидчики Тома действовали на него как красная тряпка на быка, если кто-то появлялся в поле видимости или воздействия, он уже не мог себя сдерживать. Джерри не воспринимал их врагами, не кипел ненавистью, но каждый из них был для него гнусной букашкой на пути, которую нужно либо уничтожить, либо придавить и поставить на место.