— Странно смотреть, — Шереметьев нахмурился. — Но… Не знаю, просто странно, — это еще в ботфортах мои длинные штаны не видно. Вот бы для всех удар был. Это же верх вульгарности! Но мне было удобно и комфортно, а на мнение окружающих что мне, что Петру Второму, когда тот был еще собой, наплевать. Подросток я или нет? Имею право на бунтарство и отрицание всего и вся! Вот все ходют в этих своих кюлотах, а я надену брюки! А самое смешное, что этот мой демарш против одежды почему-то заставил многих увериться в том, что я все тот же мальчишка, и кто-то возле меня ловко убрал Верховный Тайный совет, чтобы править без этих выскочек.
— А ты сам попробуй, вдруг понравится? — я пожал плечами.
— И попробую, — запальчиво вскинулся Шереметьев. — Велю такое же себе пошить.
Я криво усмехнулся. В этот момент мы вышли на крыльцо через распахнутые перед нами двери и сразу стало невероятно шумно от лая рвущихся с поводов собак, ругани доезжачих, громких разговоров всех и вся, прерываемые вспышками серебристого женского смеха. Эта охота, я погляжу, вызвала небывалый интерес у высшего общества.
Оглядев пеструю разодетую в пух и прах толпу, я повернулся к материализовавшемуся передо мной Репнину.
— Где царевна Елизавета? Почему я ее не вижу среди охотников?
— Вон же она, сюда направляется, — Репнин кивнул на Елизавету, которую я в очередной раз не узнал, потому что все время забывал, что она предпочитала охотиться в мужском наряде.
— Лизонька, тебя когда-нибудь от церкви отлучат за вид неподобающий, — я позволил ей себя приобнять. Лизка постоянно пыталась всем показать, как сильна наша родственная связь, и ради этого не брезговала ничем.
— Ну что ты, Петрушенька, что же срамного ты видишь в моей одежде? Сам-то напялил на себя не пойми что, сразу и не признать: государь перед тобой, или мужик дворовый, — и она отступила на шаг и чуть распахнула тяжелый мужской камзол, продемонстрировав мне затянутые хоть и в теплые чулки, но все же чулки, ножки, словно бы показывая, что ее одежда очень даже благопристойная. — Ты совсем забыл меня, — она капризно надула губки, но глаза смотрели внимательно, в них не было ни тени той показной дурашливости, которую она мне демонстрировала так старательно. — А ведь я приказываю картоху готовить к каждому ужину, любимого племянника дожидаючись, — она так произнесла «любимого», что у меня на мгновение дыхание перехватило. Но тут до меня дошло. Картоху? Она сказала «картоху»? От немедленного ответа меня спас конюх, подведший к нам белоснежную кобылку Елизаветы.
— Твоя лошадь готова, Лиза, думаю, что нам еще выпадет шанс поболтать по-родственному.
Я наблюдал все время, пока Елизавета садилась в седло. Вот ее нога наступает на сцепленные руки того самого конюха, что привел лошадь, вот он словно подталкивает ее вверх… мгновение и Елизавета Петровна уже восседает на лошади, раскрасневшаяся и возбужденная в предчувствии любимой забавы.
— По-моему, ее жутко возбуждает кровь, и вообще всплеск адреналина, — пробормотал я практически про себя, делая все, чтобы стоящий рядом Репнин меня не услышал.
— Что? Ты сказывал что-то, государь Петр Алексеевич?
— Юдин написал про то, что все выдумал? — я повернулся к адъютанту, размышляя над тем, что мне делать с Елизаветой.
— Эм, — Репнин замялся, но тут же встал слегка боком и вытащил из-за пазухи какие-то сложенные листы. — Вот, не успел отдать. Как и было велено, каждый выпуск теперь тебе будет приносится для утверждения печати.
— Я не отдавал таких повелений.
— Я отдал, чтобы опять никаких конфузов не произошло, — приподняв бровь, внимательно посмотрел на его совершенно невинную рожу, покачал головой и принялся рассматривать газету.
— Так, может я чего-то не понимаю, но тут не один листок, — я нахмурился и взял протянутые мне листы, так же, как и Репнин развернувшись, чтобы мои действия не были заметны из толпы.
— Так ты же вроде Юдину обещал, что ежели тот сумеет сделать листы в ту же цену, то хоть сотню пускай кропает. Вот он и сделал, — Репнин позволил себя улыбнуться уголками губ, когда я с полнейшим непониманием разворачивал листы. Бумага была тоньше. Она была намного тоньше и по качеству приблизилась к той, что я привык видеть в современных мне газетах. Я поднял вопросительный взгляд на Репнина, разворачивая листы, стараясь найти ту самую заметку, которую Юдин обещал мне написать. Юра понял мой вопрос без озвучивания и принялся излагать. — Они вдвоем с Шереметьевым пошли к послу китайскому. Шереметьеву же велено было почтой голубиной заняться, вот он и занялся, да так прытко, что только пятки засверкали. А одним из условий для почты голубиной – это бумага тонюсенькая, но прочная, которую можно в скатку скатать и к лапке птахи привязать…