Нетрудно было догадаться, что при таком наплевательстве со стороны папаши, графиня Ожельская не зря искала покровительства кронпринца Пруссии, и даже тайком ездила к нему в Берлин. И не хватился же ее никто. Такие вот веселые нравы царили при этом польском дворе.
А еще мне интересно, для кого все-таки меня так сильно хранит провидение? Я же с такими раскладами скоро узду не смогу в руки взять из-за кровавых мозолей. Прыснув над собственными мыслями, я, покачиваясь, побрел к выходу из комнаты. По дороге зацепился за стул и растянулся на полу, благо покрытому пушистым ковром, так что обошлось без сильного грохота. Лежа на животе, я собирался с силами, чтобы подняться, но тут меня привлек тусклый блеск из-под ножки секретера, которая находилась сейчас прямо у меня перед глазами, и до того, как я сумел сосредоточить на ней взгляд, сильно качалась из стороны в сторону. Любопытство сгубило не только кучу кошек, но и меня однажды оно не пощадит, я просто в этом уверен, говорил я сам себе протягивая руку к привлекшему мое внимание блеснувшему предмету. Это оказался небольшой серебряный ключик. Кто прячет ключи под ножками секретеров? Только тот, кто не хочет таскать их с собой, и хочет постоянно помнить, где он находится. И логично предположить, что этот ключ прекрасно подойдет к одному из ящиков секретера.
Хмель сразу же начала выветриваться из головы, когда я поднялся и принялся осматривать многочисленные ящики этого сооружения, которое практически все из тех самых ящиков состояло, периодически поглядывая на спящую графиню. Думать тут было не о чем, во всех ящиках, кроме одного, ключи были вставлены в замки. Это было глупым решением. Следовало и этот ключ оставить на своем месте, тогда на фоне всех остальных ящиков этот не выделялся бы, а потенциальному вору пришлось бы повозиться, прежде чем проверить каждый, дабы найти нужный. Учитывая же количество этих самых ящиков, для того, кто не знает, что и где находится, нужен был как минимум час, чтобы все как следует осмотреть, а у воров обычно в распоряжении гораздо меньше времени. Но графиня слишком умной мне не показалась, так что то, что это ее решение так сильно облегчившее мне жизнь, вместо того, чтобы ее осложнить, было все-таки довольно закономерно.
— Вместо того, чтобы любовью заниматься, ты по чужим столам шаришь, поздравляю, Петр Алексеевич, ты истинный извращенец, — тихонько пробормотав это напутствие, я открыл пресловутый ящик и, заглянув внутрь, увидел то, что и хотел увидеть – аккуратно свернутые бумаги со взломанными печатями, похожие на письма. Брать или не брать? Вот в чем вопрос. Еще раз оглянувшись на Анну Каролину, я вытащил одно письмо наугад и повертел его в руках. Письмо было без обозначения адресата, скорее всего, доставлено курьером, или отданное лично в руки графине Ожельской. Открыв его, я поднес поближе к свече и принялся читать. Написано оно было на немецком, что уже вызывало определенные подозрения.
Пару раз графиня повернулась и весьма не эстетично всхрапнула, тогда я замирал, чувствуя как бешено колотится сердце, боясь, чтобы меня не застали врасплох, потому что объяснить подобное было бы сложновато. Прочитав письмо до конца, я задумался, а затем выгреб все, что было в секретере и выбрал письма, их было всего три, запечатанные подобным образом. Остальные принадлежали, вероятно, многочисленным любовникам графини и их содержимое вызывало у меня тошнотные спазмы, настолько они были фальшивы и от них просто несло пороком. Только одно из них резко отличалось от остальных, оно не было подписано, но и стихи были хороши, и чувствовалась искренняя влюбленность автора. Письмо тоже было написано на немецком, и я даже догадываюсь, чьему перу оно могло принадлежать. А может это и хорошо, что у нас с ней ничего не получилось, а то еще какую болезнь подхватил бы, учитывая количество весьма откровенных опусов.
Быстро запихав остальные письма на место, я спрятал те, что отобрал за пазуху, закрыл секретер и сунул ключ на место под ножку. Проведя по сюртуку, проверяя, чтобы ничего нигде не торчало, я внезапно напомнил самому себе де Брильи в известном фильме, который всю дорогу носился с бумагами Бестужева для французского правительства. Ассоциация была настолько сильной, что мне пришлось прикусить костяшку указательного пальца, чтобы не заржать.