Я, как и все, побыстрее снял с себя полосатое и переоделся. Надел комплект термобелья, штаны дутые на бретельках, куртку-непродувайку из очень плотного материала и с теплой подстежкой и утепленные гортексовые сапоги до коленей. Куртки и штаны были двух цветов, синие и красные, выбрал синие, яркое не люблю носить. Из робы забрал календарик и фотографию, которую еще в трюме поместил между двух кусков вырезанного из тарелки пластика. В куртке было много карманов, и я поместил свои драгоценности в самый надежный — внутренний, на липучке.
Колонисты попытались устроить свалку у ящика с одеколоном и другой парфюмерией, но Обезьян отмахнул кулаком самого настойчивого, сломал ребра, и больше с ним никто не захотел связываться. Весь одеколон и жидкость после бритья Обезьян забрал себе. Потом схватились за чай и сигареты, но они были расфасованы в небольшие коробки и пачки, поэтому всем хватило и без драки. Я решил для себя, что впредь буду называть полосатых колонистами, потому что полосатые переоделись, 14 неудачников можно не учитывать. Хотя, конечно, внутри все мы остались полосатыми, нутро и душу не переоденешь.
Я запихнул в пластиковый мешок — в опустевшую упаковку из-под термобелья — то, что можно было спокойно выбрать: каши-концентраты — самые сытные, макароны — какие быстро варятся, бульонные кубики, супы, круг твердого сыра, несколько пакетиков мяса сублимированного, 10 банок орехового масла, 20 банок тушенки, рыбные консервы, сушеную рыбу, две бутыли с соевым маслом, 10 банок фасоли консервированной, 25 луковиц, печенье ломаное из остатков на дне коробки, банку джема, сахар, чай, растворимый кофе, две бутылки тайского рыбного соуса «нам пла» — он полезный и калорийный, баночку с поливитаминами, соль, спички — они оказались в одном ящике с солью, поэтому чичи не смогли их найти. Вещи расхватали быстрее, чем продукты. Я взял аптечку, 5 кусков мыла, полотенце, зубная щетка мне не досталась, а зубную пасту всю порубил топором второй одноглазый чич, люди копались, мазались, но не нашли ни единого целого тюбика. Наверное, плотник был тот чич, умел с топором обращаться.
Одеяло мне досталось грязное. Я опоздал, поэтому подобрал его с земли — испачканное, залитое маслом и кровью, мокрое, оно показалось тяжелым, хотел выбросить, но раздумал, другого не найти.
Я старался брать полезные вещи. Нашел нож и помятый с одного бока котелок, кружку, миску, тарелку пластмассовую, 2 ложки. Но попутно положил в мешок Библию из ящика с религиозными номограммами на крышке, 10 свечей взял и несколько бумажных икон выбрал: Пресвятую Богоматерь Семистрельную — заступницу, Иоанна Кронштадтского, которого за строгость уважаю, Иакова Боровичского — потому что ниоткуда явился и в никуда утратился, и Нила Столобенского, потому что отшельничал и вервием питался, власяницу носил и под веригами пудовыми сгибался. И на всякий случай взял острогу на тонком тросе, с кожаной петлей. К остроге прилагалось описание на нескольких языках. Его тоже взял, чтобы почитать, отвлечься, попробовать улыбнуться. Сунул в мешок ножницы, салфетки с цветочным запахом, альбомчик «Растительный и животный мир Новой Земли» — без этого можно обойтись, но как знать, что пригодится. Книга, шахматы, мячи, ракетки для настольного тенниса, ракетки для бадминтона я отбрасывал в сторону, и других колонистов это барахло не заинтересовало. И пачки с «THE COLONIST'S WRITTEN RULES» тоже отправились в грязь.
Колонисты выносили со склада туго набитые мешки, тюки, коробки.
Шапку я в ящиках не нашел, снял с убитого чича, кровь уже подсохла.
Я повернул скамейку к морю, чтобы не видеть людей, сел и стал смотреть. Говорят, если смотреть на воду, успокаиваешься быстрее. Но успокоиться не получилось. Людей я не видел, но слышал. И взгляду спокойному мешали разбросанные повсюду трупы.
В висках кровь стучала от напряжения. Что делать, как не ошибиться? На противоположном берегу залива, перед ледником, я увидел темный проход между скалами, туда и решил пойти — прочь от крови и людей. И решил не возвращаться. Так хотя бы проживу несколько дней на воле. Буду вдыхать стылый воздух, легкие очищу и умру спокойно.
Какая разница, сколько жить, день или месяц. Я знаю, никакой. И не спорьте, я знаю, а вы нет. Потому что я 1108 дней умирал в Белом Лебеде.
И не умер. Потому что ждал единственной минуты этой невероятной. Я сижу на скамейке без наручников и цепей на краю земли и смотрю на холодный залив, на ледник, на пасмурное небо. Я дождался своей минуты. И хватит с меня.
В ящиках были часы, но я не взял, не нужны. Пусть на часы смотрят те, кто на работу ходит, на свидания, кто детей воспитывает, учится, в тюрьме сидит, в армии служит, из биржи деньги сосет, телевизору командовать собой позволяет, — им важно, какая минута за какой. А у меня теперь собственное время: секунда равна дню, минута — жизни.