«Как же сладко ворошить прошлое!.. А может быть и я стал, как те… эти… Вездесущий ИИ втихаря подсовывает мне конфетку, мол, на, побалуйся. Тьфу! Прости, Господи…» Сглотнув несколько раз, он протолкнул в горле камень, который всегда возникал при подобных мыслях. Потом принялся пересыпать свои душевные раны солью и, проживая желанную боль, твердил: «Я живой… Я настоящий…» Как пёс он сторожил прошлое, потому что больше у него ничего не осталось. Он был влюблён в свои воспоминания, как крестьянин в землю. Вот так же хлебороб перебирает по зёрнышку элитную пшеницу, наслаждается её теплом и запахом.
Пётр помнил все теплоходы, пароходы и даже парусники, которые причаливали к острову-отшельнику каждый раз, когда Русь одолевали невзгоды, когда стране требовалась подмога людьми и продовольствием. Один из них прибыл летом 1914-го. Царская Россия, вступившая в кровавую игру Первой Мировой, собирала в царскую армию ребят, достигших двадцати одного года. В тот раз крестьянину Петру не выпал жребий взять в руки винтовку. Но уже через полтора года он был зачислен в контингент ратников ополчения второго разряда. И завертело его в водовороте военных и политических событий, как щепу. Из окопа – прямо в революционный строй. Великая Октябрьская повела за собой народы под алым стягом военного коммунизма к светлому будущему. Братоубийственные войны, Колчак, Деникин, Корнилов, Врангель, Махно, Кронштадт. Продразвёрстка… Реки крови. А всё для чего? Для всеобщего счастья, будь оно неладно.
За годы установления советской власти получил в школе рабочей молодёжи среднее образование. Работал помощником машиниста, столяром, монтажником, судоремонтником, кочегаром – силушки на всё хватало. На побывках жарко обнимал Аннушку. За родным краем тосковал до боли в сердце. Но труба звала работягу Петра строить социалистическое счастье, так как не повсеместно ещё оно было построено. Революционный ветер вырывал его из жёниных объятий и уносил в города и веси. Поэтому дети появлялись на свет и росли в его отсутствие.
Заматерев, вступил в ряды компартии. Обучился в первом коммунистическом университете Я. М. Свердлова на мелиоратора и вернулся наконец домой. Вывалил на стол Георгиевский крест, партийный билет и орден Красного Знамени и сказал, глядя в полинявшие глаза Аннушки: «Ну, всё, жена. Народное счастье я построил, теперь надобно подумать о счастье и для себя». И принялся Пётр – воин и строитель – созидать в селе совхоз. Так началась вторая веха петровой жизни. Стал он для островитян предводителем. И сделалась жизнь такою прекрасной, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Да тут вдруг откуда не возьмись заявилась пошесть. Как гром среди ясного неба – война. Помолившись и перекрестившись на образа, отправился Пётр пехотинцем бить фашистов. И делал он это со всею русскою удалью да так усердно, что грудь его богатырскую ордена и медали укрыли плотно, как броня. До самой до победы, правда, не дошёл. На подступах к Берлину отчекрыжило ему осколком правую руку по локоть. Вернувшись домой, узнал, что сын погиб. Единственный. Пряча слёзы в пустой рукав, сказал почерневшей Аннушке: «Не горюй, жена. Дочери нам внуков родят». Обнявшись, долго и безутешно плакали они за сыночком, за всем советским людом, что сгинул в годы Великой Отечественной, за тех, которые пали смертью храбрых в борьбе за мир и счастье народное. На следующее утро Пётр с односельчанами принялся заново поднимать общину. Так продолжилось его дело председательское…
Завершив строительство социализма и состарившись, думал он пойти с лёгким сердцем на заслуженный покой, понянчить внучков и отправиться, достойно потрудившись на всеобщее благо, к прародителям. Да не тут-то было. Завелось в народах бедствие чужеродное. Неожиданно, ни с того ни с сего наприконце двадцатого столетия подкралась третья веха бытия к рабу Божьему Петру из-за спины, да и огрела обухом по голове. Всю страну огрела. Тут всяк сверчок возжелал своего единоличного счастья, чтоб восседать на своём шестке суверенно и гордо. А всенародное добро воры растащили. Настала для людей постсоветских эпоха лихая, подлая. Потужили островитяне, посокрушались, да делать нечего, как-то надо жить-выживать, да детей поднимать. Закатали рукава и стали трудиться на земле пуще прежнего. Постонал, повздыхал Пётр и снова, помолясь, впрягся в руководительские оглобли…
Когда созидатель всенародного счастья – герой войны и труда, предводитель общины, муж со ста пятидесятилетним багажом за плечами бредёт по цифровому городу, весь взвихренный и намагниченный от повсеместного присутствия – и на земле, и в воздухе – всевозможного транспорта, разнообразных роботов и одинаковых искусственных людей, он видит повсюду и малые, и большие голографические экраны, рекламирующие счастье. Сексапильные пары, энергичные путешественники, волевые спортсмены, заботливые медики, жизнерадостные ассенизаторы, хлебосольные повара. Они, снуя в воздухе и проникая беспрепятственно в любые уголки помещений и улиц, все, как один, возвещают о своём огромном до непереносимости счастье: