— Так, так, — проговорил машинист, — хорошо еще, мой друг, что не ты строил этот дом, а то обрушилось бы что-нибудь посущественнее, чем керамическая плитка, — ты ведь ее имел в виду, а?
Он с вызовом поглядел на помощника.
Вначале голос его казался мирным, но в последних словах вдруг вновь послышались агрессивные нотки. «Только не заводись снова», — подумал юноша. Все-таки ему удалось заметно успокоить старшего, и у того прошло желание попросту вышвырнуть помощника с паровоза. Это было глупо с его стороны, и он, разумеется, понял это. Пусть себе теперь бранится, особого напора в его гневе уже не было, напряжение спало. «Да и в конце концов, — так размышлял юноша, — подобной откровенности, дражайший, я ведь научился ни у кого другого, а у тебя самого». На его губах мелькнула горькая усмешка.
— Люди твоего сорта мне тоже симпатичны, — продолжал машинист, — при малейших трудностях они сдаются или становятся предателями. Им плевать на дело, которое отстаиваю, к примеру, я, они ищут себе кумиров, а как найдут, так сразу и угомонятся. Дешевка.
«Смотри-ка, — думал юноша, — только что ты был готов паровоз взорвать и меня в придачу, а теперь ведешь речь о мелких трудностях; потихоньку возвращаемся в привычную колею». Сидя на корточках, он глядел на огонь через дверцу топки. Почти неслышно, будто говоря с самим собой, он произнес:
— Однако наши теперешние трудности, мне кажется, достаточно серьезны.
— Мелкие трудности, серьезные трудности, — кричал машинист, — сейчас это не имеет абсолютно никакого значения! Мы обязаны преодолеть их, несмотря на все «но» и «если».
— Я знаю, — ответил юноша.
— Чего ты, собственно, хочешь?
Юноша не поднимал глаз. Он зяб и не отрываясь смотрел на огонь.
— Ничего, — сказал он.
— Ты ведешь себя так, будто до твоих вопросов никому нет никакого дела. Тебе так удобнее! У меня в самом деле такое впечатление, что и отец твой не знает, что ты за человек.
— Я знаком со многими парнями, у которых нет отца, — устало отвечал юноша, — погиб на фронте или ушел, что, в сущности, то же самое. Но они по крайней мере определенно знают, что у них его нет. Мне же приходится убеждаться в этом снова и снова. Господу богу было угодно, чтобы при мне состоял этакий личный функционер. Я не был на войне, и мне не посчастливилось попасть в плен, где бы меня перевоспитал какой-нибудь Николай. Возможно, все дело в этом. Я не ищу кумиров, просто я ищу людей, которые сами делают то, чего требуют от других.
Машинист схватил юношу за плечи и поднял его.
— Ты соображаешь, что говоришь?
Пальцы его впились в плечо юноши, но он уже полностью владел собой. Юноша уклонился от его испытующего взгляда и не поднимал глаз. Он чувствовал тяжесть руки старшего, слышал его слова, глухо и гулко раздававшиеся рядом.
— Послушай-ка, что я тебе скажу. На твоем месте я бы постыдился так говорить о своем отце. У него ни минуты нет свободной. А ты? Приходишь домой и, развалясь за столом, начинаешь ругать все подряд, как будто вокруг тебя одно ничего не стоящее дерьмо. Я думаю, тебе есть о чем здесь поразмыслить!
Юноша поднял глаза, хотел что-то ответить, но раздумал. Он глядел в сторону, чувствуя, что машинист уже не так крепко держит его. Потом, совсем издалека, до него донесся голос старшего:
— Что с тобой?
Юноша высвободился из рук машиниста и сказал:
— Ничего, шеф. Просто я смертельно устал. — Он вытер губы тыльной стороной ладони и, зябко ежась, снова присел у топки. — Кроме того, я на бюллетене, — сказал он, — кажется, грипп или что-то в этом роде.
— На бюллетене?
Юноша взглянул на машиниста и почти закричал:
— Врач не выдает бюллетеней просто так, если вдруг мне захочется посидеть дома!
Машинист молчал. Потом он спросил:
— Зачем же ты вообще явился?
— А ты бы смог найти себе другого напарника, шеф?
«Нет, не смог бы, — мысленно ответил машинист. — Во всяком случае, сегодня. Так быстро едва ли можно было сыскать замену». Он вынул из своей кожаной сумки термос и отвинтил крышку. Налив в стаканчик горячего кофе, он подал юноше.
— Пей, — чуть слышно сказал он. Теперь термос был пуст.
Перевод А. Назаренко.
КРИСТА ВОЛЬФ
Опыт на себе
© Aufbau-Verlag Berlin und Weimar, 1974.
© Перевод на русский язык издательство «Художественная литература», 1979.
Не подлежит сомнению: эксперимент удался. Вы, профессор, один из величайших людей нашего века. К сиюминутной славе вы равнодушны. А мне правила секретности, которыми мы связаны, не только гарантируют строжайшую тайну во всем, что касается материалов нашего опыта, но позволяют включить эти непредусмотренные записки в протокол моего эксперимента.