Нотзак, человек, отошедший от дел, осуждает не все перемены, происходящие на его глазах, однако же сохраняет теплые воспоминания о минувших днях, в кои госпожа, ныне хладным трупом покоящаяся в гробу, сидела на фамильной скамье, благодетельница церкви, на лице слабая застывшая гримаса одобрения, а он, подбирая доходчивые, образные слова и, так ему казалось, лаская ими, утешал тупо склоненные пред ним головы, которые любил.
Граф фон Мольвиц не часто бывал гостем пастора, когда тот свидетельствовал в пользу божьего всемогущества. Крупный, грузный мужчина с сизыми щеками — подходящая партия для кривоватой маленькой баронессочки, но, по правде, партией-то была она, ведь имение совсем разорилось, и после бракосочетания ее капитал, не без труда, сделал хозяйство доходным. Граф служил в чине майора в кирасирском полку в Пазевальке, и, хотя это был полк императрицы, он надирался сверх всякой меры, а когда не стало ни императрицы, ни кирасир, ему и вовсе никакого удержу не было, на давление он внимания не обращал.
Ни слезинки не пролила графиня у семейной могилы, в которую опустили графа; Союз бывших фронтовиков из Грейфсвальда исполнил песню о славном камраде; деревня шагала за гробом и пялила глаза на знатную родню.
Кто мог тогда предположить, что графиня совершит одинокое путешествие, запаянная, дабы тридцать лет спустя лечь рядом с графом, а Нотзак, по-прежнему в том же местечке, не возрадуется ее последнему желанию, а потеряет сон.
Суперинтендант Кунефке в районном городке Узедом, которому он звонит ни свет ни заря, восклицает в трубку: «Какой ужас!», что совершенно справедливо, но вряд ли походит на совет.
— Прислушайтесь, дорогой мой собрат, что кругом говорят.
— То-то и оно, я уже вам не собрат, — говорит Нотзак.
Затем он отправляется к Фецеру, церковному старосте, тот как раз вычищает от навоза свинарник и с удивлением взирает на Нотзака. Нотзак интересуется поросятами, коровами, курами и здоровьем фрау Фецер, а потом бросает решительно:
— Графиня вернулась.
— Неужто наша госпожа графиня? — спрашивает Фецер.
— Вчера вечером, вернее, даже ночью, — говорит Нотзак. — Я уже спал или почти заснул, — слышу, стучат. Сначала тихо, потом сильно. Мне привезли гроб.
— Ах, так она мертвая, — говорит Фецер.
— Мертвая, — подтверждает пастор.
— Не зайти ли нам в дом, — приглашает Фецер.
Жена Фецера протирает клеенку и ставит на стол два стакана с парным молоком, после чего Фецер с напускной важностью закрывает дверь перед ее носом; они делают по изрядному глотку молока, отдающего запахами коровы и сена, и Фецер, утерев рот тыльной стороной ладони, произносит:
— Хм, не миновать скандала.
Пастор глядит на него неодобрительно, но одновременно ища поддержки.
— Как христианин, я, естественно, чувствую ответственность за то, чтобы ее похоронили, раз уж она тут.
— Это точно, это чувствуешь, — говорит Фецер. — Да и мертвый, как ни крути, есть мертвый. Я хочу сказать, все там будем.
— Проблема, — говорит Нотзак, — ясно, не из легких. Вернее, опасаюсь, что кое-кто из этого создаст проблему. Хотя мертвый живому не помеха. В конце концов она ведь прожила здесь много лет. Какие, по-вашему, могут возникнуть мнения в общине?
— Н-да, — говорит Фецер, — да. Тут у каждого свое рассуждение может быть. У хозяев-старожилов, и у ее дворовых, и у переселенцев тоже, они-то ее, кстати, совсем не знали. Стало быть, люди пожилые, вроде нашего брата… я считаю, похоронить ее нужно — это ей положено, по мне, так пусть похоронят, и почему, собственно, не здесь? Но что скажут те?
Он дважды тычет пальцем через плечо.
— Она не была за Гитлера. Это я знаю наверняка, — говорит пастор.