Фецер кивает. Они допивают чудесное теплое молоко.
— Нужно все проделать без шума. Соблюдем торжественность церемонии, — добавляет Нотзак озабоченно, перед тем как проститься. — А вы, господин Фецер, прислушайтесь, что люди говорят.
Фецер прислушивается. И пока он прислушивается, ненавязчиво разумеется, весть о возвращении графини — о ней шепчутся, сперва не верят, а потом все-таки верят, удивляются, усмехаются — обходит дворы. Когда солнце стоит в зените, графиня, словно полуденный призрак, уже бродит незримо по деревне, заглядывая в низкие окна, за которыми рождаются кривотолки. Но вот до полицейского Маттфельда молва докатывается лишь под вечер, когда он заезжает на велосипеде во двор к Пецу, бывшему овчару имения, за мешочком куриного корма.
— Ты, поди, еще ничего не слыхал?
— Чего я еще не слыхал? — спрашивает Маттфельд. А узнав, бросает куриный корм и катит, гремя несмазанной цепью, к бургомистру, который как раз собирается закрыть свою контору, где висят выцветшие фото товарищей Гротеволя и Ульбрихта, таких на вид еще молодых.
— Послушай-ка, что мне рассказали, — говорит Маттфельд, задыхаясь.
Браузе, сидя за столом, чувствует, как в лоб ему изнутри стреляет боль, прямо над стеклянным глазом, в бровь, куда однажды, в какую-то долю секунды, впился металлический осколок. Так бывает всегда, если он разволнуется, или станет в тупик, или обрадуется, так, ударяя в голову, заявляет о себе кровь. И не само появление какой-то графини потрясает его в первый миг, а то, что он до сих пор человек со стороны и узнает об этом лишь сейчас, а не утром или, на худой конец, к обеду или черт его знает когда; ему подсовывают загнивающий труп феодализма, а он ничего не замечает.
В сопровождении Маттфельда поспешает он к домику пастора. Нотзак впускает их и видит, что у Браузе сверкает не только стеклянный глаз.
— Я уже жду вас, господин бургомистр. Заходите, прошу, господин бургомистр.
Чтобы заниматься политикой, требуется выдержка, даже если никаких нервов не хватает, только выдержка, говорит себе Браузе и остается на пороге.
— Говорят, вы храните в церкви труп какого-то постороннего, господин Нотзак. Так ли это?
— К моему собственному удивлению, — говорит пастор. — К моему удивлению, вчера вечером, уже затемно, я спал, к дому подъехала машина, самый настоящий катафалк, доставивший из Люнебурга гроб с телом покойной, к нему были приложены документы, честь по чести, так что формальности, как мне кажется, соблюдены.
— В таком случае покажите-ка документы.
— Пожалуйста, — говорит пастор и уходит за ними в дом. Лишь письмо молодого господина фон Берга, хоть оно его никак не компрометирует, он оставляет себе.
— Идет ли тут речь, — вопрошает Браузе после пристального изучения дат и печатей, — о некогда проживавшей здесь графине Генриетте фон Мольвиц?
— Именно.
— Чтобы исключить недоразумения, о бывшей владелице имения?
— О ней.
— Так, — говорит Браузе. — Тело и все относящиеся к нему документы конфискованы.
— Среди них есть служебное письмо лично мне.
— Это мы проверим. Кстати, вы уже на пенсии.
— Это не имеет значения.
— По-вашему, — говорит Браузе. — А по-моему, все сейчас имеет значение. Каждая мелочь, понятно?
Он прячет бумаги, оставляет пастора на пороге и снова шагает с Маттфельдом, молчуном, по деревенской улице, мимо памятника воинам 1914—1918 годов, мимо кооператива. Вечереет, в окнах вспыхивает свет, сплошная цепь горящих глаз, уставленных на Браузе.
— Не исключено, что это провокация, — говорит Маттфельд.
Браузе кольнуло в бровь: господи, ну и тугодум, что же это еще может быть?
— Нас пытаются ввести в заблуждение, — говорит Маттфельд. — Вполне возможно, что в гробу ничего нет. Или, — добавляет он, выдержав паузу, — там что-то другое.
Сущая чепуха, исключено — на первый взгляд. А на второй? Если и впрямь происходит маловероятное: мартовским вечером текущего года, без предупреждения, за спиной местных властей, к ним в страну проникает прошлое, принявшее, так сказать, личину покойника, хотя товарищи, охраняющие границу, должны обладать достаточным чутьем, чтобы распознавать подобные ухищрения, но и тут, конечно, может иметь место недосмотр. Все же, если это произошло, то почему не допустить и другого, чему нет названия, пока не найдена разгадка?
Гроб, к примеру, может быть пустым — этакий неподъемный, запущенный не вверх, а вниз пробный шар. А что мы делаем? Мы делаем себя посмешищем. К тому же в гробу действительно может храниться все что угодно, любые предметы и сколько войдет. Во всяком случае, Браузе, одолеваемый такими мыслями, считает, что курсы повышения квалификации, которые Маттфельд периодически посещает, чего-то стоят: парни там становятся ошеломляюще догадливыми.