К городку Узедому ведет узкая заезженная дорога. Вдоль нее, на деревянных столбах, провод. Туманным утром, хоть и на день позже пастора Нотзака, бургомистр Браузе отправляет по проводу ошеломляющую весть: графиня вернулась, мертвая, но факт есть факт. Еще он сообщает об инициативе партгруппы, о голосах против он пока умалчивает. Узедом сносится по телефону с Вольгастом, а Вольгаст — со Штральзундом, а Штральзунд — с Ростоком, а Росток — с Берлином. Ответ приходит быстро, приходит скоро, уже в полдень: о похоронах не может быть и речи, решение на месте одобряем, графиню вернуть. Такое по душе Браузе — достойно и по-революционному. Остается вопрос: графиню вернуть каким способом? И когда? В любом случае — чем скорее, тем лучше. Но уже к вечеру к Браузе поступает телефонный запрос: гроб, надо думать, не вскрыт?
— Мы его вскрыли, — сообщает Браузе.
— Какого дьявола вы его вскрыли?
— Хотели удостовериться в характере содержимого, — отвечает Браузе.
— Лучше бы вам его вовсе не трогать, — в сердцах говорит человек на другом конце провода и бросает трубку.
Браузе удивлен. Он ведь не подозревает, что узнали его товарищи по партии в Узедоме, Ростоке и Берлине, перезваниваясь, обмениваясь аргументами и контраргументами, козыряя главными и второстепенными положениями, затрагивая национальный и классовый вопрос, — существует санитарно-гигиеническое предписание от 1907 года, запрещающее перевозку на дальние расстояния вскрытых цинковых гробов. Лишний раз обнаруживается, что социализм — новое дело, а Пруссия — дело старое, дошедшее до потомков не только по неким правилам, касающимся перевозки покойников. Вообще при чем в данном случае классовый вопрос? Разве гигиена нужна не каждому классу? А если сделать исключение, послушайте, товарищ, противозаконное исключение при отправке гроба, — так кто должен быть его получателем? Да никто. Никто не обязан его принять. Что же тогда? И не являют ли собой санитарно-гигиенические инструкции то немногое, что еще соединяет расколотую на две части Германию? Видно, и в году пятьдесят втором существуют еще отдельные неясности…
К концу дня Браузе узнает, что графиню все же следует похоронить, никуда не денешься, как ни решай. Посему путь его вновь ведет к Нотзаку, множество глаз глядит ему вслед. Нотзак вежливо проводит его в комнату, служащую гостиной и кабинетом, где он обыкновенно сидит за секретером, у окна, выходящего в сад, и где лежит открытая книга.
— Ее придется похоронить здесь, — говорит Браузе. — Согласно санитарно-гигиенической инструкции, которая мне, честно говоря, кажется устаревшей.
Пастору давно все известно о вчерашнем ночном партсобрании, но он не показывает радости, просто замечает:
— Это наилучший выход.
— Само собой разумеется, без лишнего шума, — говорит Браузе.
— Абсолютно незаметно, — говорит Нотзак.
— Как вы представляете себе всю процедуру?
— После повторного разговора с господином суперинтендантом Кунефке, который, очевидно, с кем-то еще консультировался, мы пришли к выводу, что наименее обременительный путь, если я сам, хоть я уже на пенсии, проведу погребение, — короткая молитва над гробом и тому подобное. Семейный склеп, по-видимому, неуместен. Мне кажется, правомернее, если покойница будет лежать в обычной могиле, подобно всем прочим христианам.
— На сей счет у меня иное мнение, — заявляет Браузе решительно.
— Какое же, простите?
— Ей место там, где лежат французы.
— Вы и впрямь полагаете, что это необходимо?
— Разве они не были христиане?
— Мне только кажется, что это мелочно.
— А я нахожу, что это справедливо.
— Сие я решаю не один, — отвечает Нотзак, — хотя о своем несогласии заявлю немедленно. Результат будет как раз обратный желаемому, дело привлечет внимание. Но официально это компетенция суперинтенданта Кунефке, с которым я переговорю.
— Всенепременно переговорите, — роняет Браузе.
Они расстаются холоднее, чем мартовский вечер, затуманивающий окна. Нотзак звонит Кунефке и получает совет не упорствовать в христианской непреклонности. Браузе шагает в пивную — остудить злость, от него не ускользают взгляды, что бросают ему вслед, и взгляды язвительные: как-то он теперь выкрутится? А у него, кроме графини, на шее весенний сев, запашка навоза, детский сад и четыре случая чумы у свиней. К Фецеру, церковному старосте, заходят Фицек, Бергхан и Лобезам, все старые хозяева, они играют в скат и прикидывают, кто пойдет за гробом. Решают, что идти надо всем, потому как никто не в праве запретить им это. Старуха Клевенов, кастелянша имения в бывшие времена, вынимает из пронафталиненного шкафа черное платье, которое усопшая презентовала ей двадцать один год назад. Ее сын, водитель молочного фургона, сидит, вытянув ноги, тут же, за столом, и поглядывает на нее. Скотина тупо дремлет в хлевах, кошки орут в голых кустах. Влюбленные парочки, как обычно, шушукаются за сараями, однако, расходясь по домам, заводят разговор о графине. Луна озирает все с высоты, но в души людские не проникает.