— В чем дело, Отто, — сердито кричит Фецер, — что это за люди?
— Охотно тебе отвечу, Генрих, — Браузе чеканит слова, — эти ребята сделают снимок-другой. На память.
Секундное замешательство, тут же фрау Фецер говорит так громко, что слышно всякому:
— А теперь, Генрих, покажи, что ты мужчина!
Но Фецер заколебался, ему стало сразу жарко, и он вдруг позабыл, какое, собственно, имеет отношение к графине, тогда жена собирается взять у него венок и идти одна. Тут он опамятовался и говорит:
— Это подлость, Отто, что нас снимают.
— От съемок больно не бывает, — говорит Браузе. И кричит вслед:
— А вот от глупости должно быть больно.
Бергхансы выходят, но Шотты, завидев фотографа, поворачивают назад, вместе с цветами. Лобезамы посовещались, и он отряжает одну жену. Боллер идет один. Старуха Клевенов — без сына. Бывшая повариха имения вышагивает с мужем. Хозяева-старожилы Руттиг и Ширдеван — каждый с женой. Пазелов, Мерц, Зайферт, бывший поденщик, ныне пенсионер. Маленькая фрау Груммс, которая помогает всем соседям, — она потеряла мужа и сына на войне. Еще кто-то, а кое-кого нет как нет. Все, кроме маленькой фрау Груммс, поносят фотографа. Но тот продолжает снимать: как Руттиг, Боллер, Ширдеван и пенсионер Зайферт выносят гроб, непривычно металлический, из дверей церкви и устанавливают на повозку, и как Нотзак подходит и молится, и как плачет маленькая Груммс. Нотзак говорит: «Ибо, как высоко небо над землею, так велика милость Господа к боящимся Его. Аминь».
Фицек командует «но-о-о», лошади трогают, пастор шагает рядом с четой Фецеров, а следом идут остальные, кто смущен, а у иных окаменели лица под терроризирующим зрачком фотообъектива, подобающая скорбь не прорывается сквозь гнев наружу. Лишь маленькая Груммс вытирает глаза платком: уж коль у графини такие жалкие похороны, на что мне надеяться, возможно, думает она. Любопытствующие маячат на обочине, среди них мелькает фигура Браузе, а полицейского Маттфельда нет — вооруженная власть находится в резерве. Так доходят до замка, где кое-кто из квартирантов высунулся из окон, — они смеются, процессия сворачивает вправо. Господский проезд порос травой, а вдоль него — высокие деревья, и под их кронами, согласно ее воле, ведет последний путь графини. Но прошли они недалеко. Дорогу перегородил трактор-тягач с низкорамным прицепом, и некому отогнать его в сторону. Что ж, они возвращаются, снова обходят замок, где жильцы как раз закрывают окна. Проехать к кладбищу отсюда можно двумя путями, и Фицек предпочитает более коротким, поэтому он едет не по деревне, а по усадьбе, мимо хлевов, в которых хрюкают свиньи и позвякивают цепочками коровы.
Суперинтендант Кунефке нетерпеливо ждет у ворот кладбища. Он пристраивается за подводой, которую лошади тянут дальше, туда, где дорога на кладбище идет в гору и за кустами начинается чистое поле. Вот тут Кунефке говорит кратко:
— Генриетта Эльза Амалия фон Мольвиц, спи спокойно. Ибо прах ты, и в прах возвратишься. Аминь.
Гроб опущен в яму, по три горсти земли графине. Пенсионеру Пазелову очень хотелось бы знать, сколько выдерживает цинк в земле, но пенсионер Мерц этого не знает. Подходит фотограф и делает групповой снимок. Бывшая повариха наклоняется, задирает юбку и показывает ему зад, хоть и не голый — как-никак март на дворе. Каждый рад, что дело наконец сделано.
Кончается тем, что все выпивают по маленькой. И кто был за похороны, и кто был против, и третьи, которых большинство. Сам трактирщик Дорлеппер, успев опрокинуть не одну рюмку, твердит всем и каждому, что ему все с самого начала было ясно, но что именно — не говорит. А фотографы, оказывается, всего-навсего из газеты. Ну, знаете ли, так они и скажут, откуда взялись.
— Неблагородно это, — все еще бубнит бывший овчар Пеец.
Боллеру приспичило чокнуться с Браузе.
— Эх, Боллер, — говорит бургомистр, — и ты с ними! А ведь ее землю получил, иначе бы у тебя ничего не было.
— Может, я и ошибся, — отвечает Боллер, которому хочется излить душу, — но решил так: когда ее засыплют землей, ей у меня уже ничего не отнять.
— Эх, Боллер, Боллер, — вздыхает бургомистр.
— Вам для пьянки любой повод хорош, — говорят женщины, а мужчины говорят: вот так всегда; все болтают о выпивке, никто — о пересохшем горле.
Даже пастор Нотзак наливает себе стопку горькой. И не знает, полегчает ему или станет хуже, одно знает: графиня в земле и больше не вернется.
Перевод П. Френкеля.