Весь день он оставался на своем наблюдательном посту. В полдень только сходил к киоску, купил две сардельки и бутылку лимонада.
— Будет шторм, — сказала продавщица, — ноги ломит.
Ветер к этому времени окреп, а к вечеру на волнах появились барашки. Закончив последний рейс, возвратился катер, и рыбаки что-то говорили про шлюпку. Брагула понял, что необходимо действовать.
Подойдя около одиннадцати к эстакаде, он обнаружил, что фонарь светит ярче, чем он ожидал. Для просмотра местности тут не нужен был и ночной бинокль. У воды он закатал штанины, башмаки сунул в сумку с копченой колбасой и бутылкой коньяка. Кроме этого, он прихватил шерстяное одеяло и кусок брезента, подобранный им во дворе у хозяев. Вода была холодной, пришлось идти на цыпочках. Оказалось, что тут глубже, чем он предполагал, брюки намокли, но возвращаться он не хотел.
Он прошел под эстакадой и перевалился в лодку. Здесь, под прикрытием катера, он был в безопасности. Сняв с ремешка ключ, он вставил его в замочную скважину. Ключ подходил!
Цепь загремела, когда Брагула протягивал ее сквозь кольцо, к тому же он не успел ее подхватить, и конец бултыхнулся в воду. От испуга у Брагулы замерло сердце. Он осторожно направил нос лодки в сторону моря. Впереди белела широкая полоса, которую нужно было пройти быстро, но без помощи весел. Сильным движением он толкнул лодку вперед. Под кормой вскипела вода. Он грудью навалился на заднее сиденье, ноги волочились по воде. Лодка поплыла прямо в темноту, но вскоре шла уже так медленно, что время тянулось бесконечно; Брагуле приходилось все чаще прогибаться в пояснице. В детстве он с родителями жил во дворе бывшей экспедиционной конторы, и когда темными зимними вечерами отец посылал его за ромом, то ему приходилось бежать мимо открытых дверей каретного сарая, пугавшего его своим черным бездонным зевом. Когда он выходил из дому, было не так страшно, тылом ему служил надежный подъезд, а впереди виднелась освещенная улица, да и ворота во двор никогда не закрывались. Мимо кошмарно-черного проема он проскакивал единым духом. Страшнее было, когда он возвращался. Двери в доме были закрыты, и в потемках не сразу удавалось нащупать щеколду. И тогда чудище, выползая из черной пасти, тянулось к нему своими длинными щупальцами, и, чтобы избежать их, он, сколько было возможно, прогибался в пояснице. Наконец он выбрался из освещенного круга. Забрался в лодку и опустил штанины. Они были мокрые, так что, если придется грести, будут натирать руки, но Брагула надеялся на ветер.
Он сел на скамью и вставил весла в уключины. В конусе, образуемом светом фонаря, увидел силуэт катера, наверху, на набережной, — прохожих, еще дальше — город…
Все это он оставил позади. И оказалось, что сделать это проще, чем ему думалось. Совсем просто. Стоило только оттолкнуться, подобно прыгуну с трамплина. Остальное довершала сила притяжения. Он ожидал, что испытает хотя бы сожаление. Но сожаления не было. И это его огорчило — ведь он как-никак прожил там двадцать восемь лет своей жизни. Там жили друзья, которым он мог теперь лишь посылать почтовые открытки: совсем как Клебер. И тут он припомнил, что однажды назвал Иоахима Клебера предателем. Да там ведь жила и Тильда. И тогда он наконец понял, что бросает довольно много. Как много, этого он не знал. У них с Тильдой никогда не заходило разговора, станут ли их отношения чем-то серьезным, а не просто летним праздником. Теперь он понял, что они не говорили об этом потому, что для них само собой разумелось — они остаются вместе. А дальше? Дальше ничего определенного. Быть может, это объяснялось тем, что все в жизни далось ему без напряжения, бороться ему не довелось. Когда-то он ощущал в себе силу льва и, готовясь, бывало, к прыжку на жирную зебру, всякий раз надеялся, что так просто она его не подпустит. Но всякий раз убеждался, что жертва накрепко связана благосклонными к нему богами, и тогда у него пропадала вся царственно-львиная прыть, он лениво топал за своей жертвой и досыта нажирался. А случалось, что и обжирался. Хоть раз пришлось ему рискнуть? Все загодя обдумывали и подавали ему готовеньким другие. Если человек хоть чуточку старался, ему оставалось только взрослеть, жизнь его превращалась в равномерное продвижение по служебной лестнице. Школа, профтехучилище, институт, а то, гляди, инженер и руководитель стройки, директор стройтреста, министр… Там все было возможно. Но все ли этим исчерпывалось? Где-то у Геббеля он прочел, что Адам потерял рай потому, что получил его в подарок.