Но вот Брагула наконец встал и, словно приняв решение, зашагал навстречу темноте, за которой — он знал — были свет и люди.
Перевод А. Репко.
ФРИЦ РУДОЛЬФ ФРИЗ
Мои друзья
© VEB Hinstorff Verlag Rostock 1975.
© Перевод на русский язык «Иностранная литература», 1976, № 9.
Мои друзья живут в городе. Их трое. Рихард самый старший. Ему примерно тридцать. Регина на пять лет моложе. Самая младшая — Сабина, их дочь. Она еще так мала, что надо чуть ли не на корточки присесть, если хочешь поговорить с ней. Только Рихард наклоняется к ней, стоя на негнущихся ногах. На левой у Рихарда аппарат с механизмом, который позволяет ему сидеть, согнув колени под прямым углом: нога с каким-то звенящим щелчком внутри принимает соответствующее положение. Дома Рихард не желает пользоваться палкой, но, для того чтобы передвигаться, ему нужны устойчивые предметы — стулья, столы, край комода. Руки у него сильные, большие. Широкий, тяжелый торс покоится на перегруженных ногах. Глаза очень ясные, очень светлые, как у Сабины. Отец и дочь объясняются друг с другом взглядами. У Регины глаза совсем темные, почти черные. Если взгляд Рихарда очень строг, Сабине достаточно взглянуть на мать, чтобы успокоиться. С тех пор как Сабина познакомилась с другими детьми, она уже меньше нуждается в поддержке. И песенок знает больше, чем раньше. Раньше, то есть когда была совсем маленькой и давала повод рассказывать о ней презабавные истории. Раньше — это когда Регина и Рихард были еще студентами. Они учились на медицинском в Университете имени Карла Маркса. И вместе готовились к экзаменам. Тогда говорили, что Регине легче сдавать экзамены. С такими-то глазами!
Время от времени я приезжаю сюда и несколько дней гощу у них. Вот уж год, как они поселились в пригороде, застроенном в 1911 году несколькими ловкими дельцами для множества небогатых людей. Так что квартиры получились маленькие, темные, с закрытой со всех сторон перспективой, окна кухни выходят во двор-колодезь, и, если с пятого этажа взглянуть вниз, увидишь только бачки для мусора и столбы с перекладинами для чистки ковров. Двор вымощен коричневым кирпичом, разрисованным длинными и грязными полосами от мопедов и мотоциклов.
О своем приезде я известил открыткой. Звоню и машинально читаю на медной табличке звание и фамилию Рихарда. Темный блеск натертого пола здесь, наверху, кажется светлее, чем на втором этаже. Дома никого нет. На такой случай у нас уговорено, что ключ от квартиры лежит перед дверью, под половичком. Я наклоняюсь и нащупываю ключ. В конце концов я старый друг дома и пользуюсь полным доверием его обитателей. И я отпираю дверь, вхожу, вешаю пальто на вешалку. В прихожей пахнет, как в домах нашего детства, мастикой и искусственным медом. Иду в кухню, обстановка ее досталась Регине от родителей. Здесь запах искусственного меда особенно силен, но это призрачный запах воспоминаний о сороковых годах, когда мы с Региной в таком возрасте, как теперь Сабина или чуть постарше, сидели на этих стульях и между двумя объявлениями воздушной тревоги ели искусственный мед. Сейчас на столе стоит банка пчелиного меда. И несколько невымытых чашек. Чтобы уйти от мыслей о детстве, я заглядываю в холодильник и достаю бутылку «Адлерсхофской» водки. Рюмки в большой комнате. Мне здесь до последней мелочи все знакомо. В прихожей останавливаюсь перед Ван Гогом Зееманского народного издательства. Чтобы дойти наконец до большой комнаты, я убираю с дороги плюшевого медвежонка, сторожащего вход, но тут же спохватываюсь, поднимаю его, сажаю на диван, достаю из кармана куртки плитку шоколада и устраиваю ее у мишки в верхних лапах. «Адлерсхофская» холодная и поэтому так же или почти так же вкусна, как советская; бутылку советской я привез в подарок, она лежит пока в моем портфеле. Теперь я дома, курю, нажимаю кнопки радиоприемника, перебираю пластинки в шкафу. Они собирали их как попало, тут все — Барток, Рей Чарлз, «Летучий голландец». «Медики — люди разносторонние», — думаю я и останавливаю свой выбор на Рее Чарлзе. Квартира расположена так, что жильцы могут устроиться в ней самым лучшим образом. Только ванной нет, а туалет на лестничной клетке, между маршами. 1911 год — расчетливое время…
Смотрю в окно. Идет дождь, ноябрьская погода, фронт домов напротив, с их окнами по фасадам, разукрашенным лепными орнаментами, имитирует пропорции золотого сечения. На углу — магазин похоронных принадлежностей. Этого я не ожидал, в прошлый мой приезд магазин заслоняло зеленое дерево. Письменный стол Рихарда походит на стол человека, который только тем и занимается, что составляет сметы для новых приобретений, иногда настрочит письмо (только не мне), подпишет табель, который через два-три года положит перед ним дочка, взглядом ища глаза Регины, а в общем — что когда придется. Да, я забыл о рецептах, он здесь их выписывает своим друзьям, — витаминные препараты, таблетки от головной боли.