Гляжу на картину, висящую на стене, и, держа в руках вторую рюмку «Адлерсхофской» водки, усмехаюсь про себя, потому что картину эту писал я, и, собственно, что тут смешного, сам не знаю. Я опрокидываю третью рюмку и не слышу, как поворачивается ключ в замке. Это Рихард, вот он приставил палку к стенке вешалки, мысленно отмечаю я. Он входит, его синий плащ блестит от дождя, он подает мне руку, и глаза его даже в этой полутемной комнате поражают необычностью — Рихард включает свет и видит бутылку. Я предлагаю ему пропустить рюмочку — и лед сломан. Плохо то, что под его взглядом я вдруг чувствую себя чуть ли не наглецом, вторгшимся в дом. Но этот взгляд — чисто профессиональный прием Рихарда, и именно потому он мне неприятен. В конце концов я совершенно здоров, говорю я себе, закуриваю новую сигарету и вижу свою картину, залитую ярким светом. Теперь она не кажется мне такой уж замечательной.
Рихард надолго пропадает в кухне или в спальне, ведь надо снять галстук, сменить пиджак на вязаную куртку. Возможно, он задержался, чтобы дать мне время освоиться с его присутствием. Он отчаянный психолог. Меня всегда удивляло, что он предпочитает заниматься сердцем и почками пациентов.
Я все еще оставался один, когда от вдруг раздавшегося детского голоска комната зажила своей сиюминутной жизнью (быть может, я вернулся к действительности из адлерсхофсководочных витаний), — так или иначе, Сабина, узнав на вешалке мое пальто, входит в комнату. Сначала настороженно, мы давно не виделись, а может, я уже не тот, каким она меня помнит: надо присмотреться, какое у меня лицо сегодня. У медвежонка в передних лапах плитка шоколада, это Сабина успела заметить. Я приветливо улыбаюсь ей, и она, успокоенная, возвращается в переднюю, где ее ждет Регина: девочку надо переобуть и снять с нее пальто. Голос у Регины такой же темный и тихий, как и глаза; только по громким репликам Сабины я понял, что Регина с ней. Я не заявляю о себе, ведь я вторгся в дом, правда с предупреждением, но все же я не смею нарушать этого вечернего ритуала встречи, воссоединения после целого дня, проведенного каждым вне дома в своих делах и заботах.
— Вот так так! — говорит Регина, протягивая мне через порог руку. «Вот так так» означает: приехал, хорошо, что ты здесь, ты ведь уже по-настоящему здесь, уже и выпил даже, тебе у нас хорошо, но подожди, пока до тебя дойдет очередь, видишь ведь, мы — семья. И еще это означает: таких забот у тебя нет, так что же тебя мучает?
Мы понимаем друг друга без слов с тех пор, как, сидя на кухне в доме ее матери, ели искусственный мед до объявления воздушной тревоги или после.
Сабина еще раз заглядывает с порога и бежит к Рихарду сообщить о моем приезде.
Регина входит в комнату, оглядывает пластинки, будто видит их впервые, лицо у нее утомленное. Входит и Рихард, он садится к столу, и все мы ждем щелканья ортопедического аппарата, но его нет, Рихард обеими руками укладывает свою бессильную ногу на пододвинутый стул. Мы сидим втроем под чересчур яркой лампой, а Сабина занята плиткой шоколада, старательно развертывает ее. Я попиваю «Адлерсхофскую». Рихард наливает себе полную рюмку. Регина от водки отказывается. Мало-помалу комната принимает их как свою принадлежность. Вот так, вечер за вечером, сидят они в своих креслах, я же, как не раз бывало, их гость. По поводу моего здоровья, по крайней мере в этот вечер, нет причин выражать беспокойство. За сегодняшний день каждый из них на своем посту в разных больницах города сделал все, что должен был сделать, и еще немного больше. Завтра выяснится, подтвердят ли прописанные лекарства правильность диагнозов. Ночью, пока они спят в своих супружеских постелях, а Сабина — в кроватке с решетчатыми стенками и негритенком над изголовьем, я же — на диване в большой комнате, на котором сижу сейчас рядом с Сабиной, лекарства делают свое дело в кровеносных сосудах больных, пасуют или пробивают себе дорогу к победе, ведут незримые бои, а днем врачи будут заново решать необходимость их, назначать новые сражения. Я смотрю на Рихарда и Регину, на их сосредоточенную усталость. Регина — врач-ассистент в легочной клинике на другом конце города. Она знает эту клинику как свои пять пальцев, сама год пролежала там. Следовало бы, чтоб каждый врач перенес болезнь, которой страдают его пациенты. Рихард двенадцатилетним мальчиком болел детским параличом.