Я не так утомлен, как они, поэтому рассказываю я, рассказываю обо всем, о чем хочется рассказать. Ведь у всех есть маленькие столкновения с действительностью, есть они и у меня. По памяти я нарисовал портрет Сабины, мне хотелось, чтобы это было больше чем простая фотография ее лица с едва выступающим носиком, светлыми глазами и светлой копной волос; больше того, мне хотелось показать ребенка, растущего в атмосфере всеобщей заботы — родителей, дошкольных воспитательниц, будущих учителей и тех, кто проектирует дома с иных позиций, чем это делалось в 1911 году. Картина принята. Вместе с другими будет выставлена в одном из крупных залов.
Мы еще раз переезжаем, говорит Регина, но в конце концов нам и здесь неплохо, да и соседи знают, кого можно ночью поднять с постели, если заболит живот.
Рихард, держась за спинки стульев, подходит к шкафу и показывает мне новые пластинки — недавнее приобретение: Барток, «Летучий голландец»; Рей Чарлз лежит на диске проигрывателя.
Все для гостей, говорит Регина, встает и идет на кухню. Рихард запускает Рея Чарлза, Сабина побежала за мамой, руки мыть. Ей первой надо укладываться в постель, и поужинает она в кухне. Лежа в кроватке, она поет новую песенку, поет громко, чтобы мы в большой комнате слышали. Рихард смотрит на часы и отправляется к ней, ждет, пока она закончит, и взглядом приказывает — спать. Я зашел вместе с Рихардом, и мне тоже достается поцелуй-спокойной-ночи. В прихожей мы останавливаемся перед Ван Гогом, и я рассказываю о товарище, который в амстердамском музее видел оригинал. Регина, переворачивая на сковородке омлет, вставляет из кухни свое «вот так так!». Она сует нам в руки тарелки, ножи, вилки, и мы несем все это в большую комнату на стол. Посуда — тоже недавнее приобретение, и я как профессионал должен оценить рисунок и определить стиль.
Мы сидим ужинаем. За окнами незримо моросит ноябрьский дождик. Пьем чай, и я хвалю советскую водку за то, что ее так по-детски просто откупорить; Регина теперь непременно хочет послушать Бартока, а я спрашиваю себя, когда и как она счастлива, и счастлива ли? Может быть, она счастлива в этот вечерний час, когда весь ее день легко обозрим (в то время как Рихард словно бы все еще думает о той ясной было картине болезни, которую новые симптомы опять запутали). Будь я болен, что пока, право же, совершенно исключается, я обратился бы скорее к Рихарду, чем к Регине, хотя наше с ней знакомство куда более давнее. Рихард — врач по призванию, ему пророчат большую будущность. Регина же, мне кажется, там, в парке, в своей легочной больнице не так поглощена работой, по-моему, она совершенно не бережет своего времени. Жизненные истории пациентов занимают ее больше, чем картина их болезни. Она рассказывает, что как раз безнадежные больные наиболее оптимистически настроены и нарушают все больничные порядки. В свои ночные дежурства Регина собирает тех, кто не спит, пьет с ними чай, выслушивает истории сложнейших человеческих судеб, лишь изредка задавая вопросы тихим голосом. Разумеется, заблуждение думать, что только у легочных больных незаурядные судьбы. Именно потому, вероятно, что легочникам приходится так бесконечно много пребывать в горизонтальном положении, их жизнь в вертикальном состоянии кажется им какой-то особенной, не похожей на другие. Для Регины все чудесно: стоять на ногах, ходить, жить, работать и пересекать в трамваях оживленный город, заходить в магазины, рожать детей, вести дом, заводить шкаф для пластинок, держать в холодильнике водку для гостей. Вечером под этой люстрой ей кажется, что жизнь ее неповторимо прекрасна, счастливая жизнь. Наутро, однако, реальность высвечивает, сколько всего нужно, чтобы удержать эту жизнь и это вечернее состояние; и мне кажется, для того чтобы почувствовать себя счастливой, она целый день выписывает лекарства, назначает инъекции, работает не щадя сил, в перерывах звонит Рихарду и, услышав его голос с другого конца города, просит взять из детского сада Сабину, купить в кооперативе молока и белого хлеба: она, Регина, вернется сегодня позднее, чем предполагала.
В десять мы ложимся спать. Диван застилается ослепительной белизной простынь. Рихард гасит верхний свет и открывает окно. Внизу уныло расплывается огонек уличного фонаря. Регина выносит переполненную пепельницу.
Мы желаем друг другу спокойной ночи.
Будильник звонит в шесть утра. Мне это слышно через дверь. На улице затарахтели мотоциклы. Вслед за тем из кухни доносится жужжание Рихардовой электробритвы. Сабина плачет — ей не хочется вылезать из кровати. Регина зажигает газовые горелки, собирает все, что нужно к завтраку, ставит на поднос и несет сюда. Диван стоит так, что можно не вставая, только слегка приподнявшись, дотянуться до стола. Это хорошо, я неохотно поднимаюсь в шесть часов. Регина включает яркий свет, и я смотрю на нее сведенными от света глазами. А ее большие темные глаза широко открыты. Она уже одета для выхода из дому, от рук ее, расставляющих чашки и тарелки, пахнет мылом и холодной водой.