— Прошу, ваша милость, — говорит она и ставит передо мной чашку чая.
Мы договариваемся, что именно я должен купить и в каком магазине. В моей голове все еще происходят столкновения «Адлерсхофской» с советской. Входит Рихард, он тоже одет: белая сорочка, галстук, правой рукой он еще продевает запонку на левой манжете, и у меня возникает чувство, будто мы ждем какого-то праздника, а я непонятно почему не брит и в пижаме. Сабина хохочет — ей смешно видеть меня в постели. Она протягивает мне мишку — пусть поспит, он совсем еще сонный. Я кладу его на подушку и рассказываю, каким обедом накормлю. Молоко, диктует Сабина.
Рихард готовит бутерброды для Регины и Сабины. Сабина пьет молоко с медом: против насморка.
— Ну, как спал? — осведомляется Рихард.
— А я и не знаю.
— Тебе надо жениться, — говорит Регина, — тогда будешь точно знать.
Я киваю и взглядываю на нее. Чай угомонил в моей голове враждующие алкогольные пары.
В семь все трое выходят из дому; Сабина в сапожках и пальтишке с капюшоном, Регина в светлом макинтоше, Рихард в своем синем плаще. Приподнявшись в постели, я пожимаю всем руки. Входная дверь захлопывается на замок.
Рихард отводит Сабину в детский сад. Ему ближе в его больницу, чем Регине. Ей приходится целый час катить по городу на трамваях с несколькими пересадками, пока она добирается до своей клиники под оголенными деревьями парка. В этот час трамваи набиты людьми, мокрыми от дождя. Верные своему представлению о жизни, они сделают за этот день все, что должны сделать, и еще немного больше. Я уже не различаю лица Сабины среди других ребячьих лиц, вылупливающихся из-под капюшонов. И Регинино лицо уже заслонили рентгеновские снимки, и Рихарда уже не вижу, только глаза его стоят передо мной, когда он принимает первого пациента. Около десяти звоню Регине. Она как раз диктует справку для больного: его выписывают. «Туберкулез, — говорит она, — это болезнь, которую можно одолеть».
Перевод И. Горкиной.
ПАУЛЬ ГРАТЦИК
Ученик моей жены
© Sinn und Form, 1978, № 2.
Началось это, кажется, осенью прошлого года, когда я в четыре часа готовил кофе и в ожидании жены поглядывал в окно: вот-вот она появится из-за угла нашего квартала.
Жена моя — учительница и к тому же еще ведет группу продленного дня. Часов у нее немного, и, когда уроки заканчиваются, она присматривает за детьми, которые не расходятся по домам, потому что родители их еще на работе. Она кормит своих учеников, следит, чтобы после обеда они поспали, потом помогает им делать домашние задания, а с теми, кому это нравится, репетирует какую-нибудь инсценировку. Последней была «Снежная королева». Сказка, в которой ни одна девочка не хотела играть злую атаманшу.
Я ждал ее — эту женщину. Поставил две чашки, пепельницу, сливки, сахар и снова глянул в окно. Но она уже входила в прихожую. Возможно, я просмотрел ее в толпе или она подошла к дому, когда я вытряхивал пепельницу и прервал наблюдение. Она даже не сказала, как всегда: «Добрый день». Я крикнул в прихожую, не хочет ли она кофе. Она ответила: «Да, чашечку». Но выпила целых три и после каждой выкурила по сигарете. А свободной рукой барабанила по столу и так ожесточенно скребла ложечкой по дну чашки, что, подумалось мне, могла бы пробурить нефтяную скважину. Но сегодня она была бледней, чем обычно; я обратил внимание, что лицо ее осунулось и на нем обозначились поры; она все покусывала нижнюю губу. Видеть ее такой вовсе не устраивало меня. И я подумал: так уж и быть, пусть выдаст мне пять марок, и отправлюсь-ка я в «Капельницу», чтобы пропустить дюжину пива, — там по крайней мере можно хоть с кем-то побеседовать. Жена сказала: «Как ты думаешь, Мышонок, что сегодня у меня стряслось?»
Жена моя родом из Геры, а там, в Тюрингии, друг друга называют мышонком или еще какими-нибудь звериными именами. И поэтому свою дочь я называю мышонком и жену тоже, и моя жена говорит мне «мышонок» и дочери говорит, но наш ребенок, когда у нее все в порядке, говорит мне «господин отец». А когда ей что-нибудь надо, она говорит «мой папочка».