И жена рассказала: «Мальчишки моего класса подрались, и один из них упал как подкошенный. Его пришлось немедленно отправить в больницу». Я спросил, как это можно так подраться, чтобы угодить в больницу. Мышонок не могла на это ответить. Тогда я включил телевизор и, прихватив из холодильника бутылку радебергского пива, устроился в кресле, чтобы посмотреть единственную нашу секс-передачу — гимнастику в шесть вечера.
На следующий день я отправился встречать Мышонка, так как накануне мы с ней разругались в пух и прах, хотя она даже не подозревала, в чем дело. Она вообще не могла предположить, что я, когда у нее на уме только мальчик, могу заниматься какими-то дрязгами. А у меня ни много ни мало отклонили пьесу, заказанную мне профсоюзом к смотру рабочей самодеятельности. Об этом я ничего не сказал: смелости не хватило. Потому что потерял четыре тысячи марок и к рождеству снова сидел без гроша. А я уже высмотрел ей подарок — кольцо. И вот профсоюз ответил отказом — это после четырехнедельных раздумий! Хотя поначалу, получив от меня пьесу, они сразу же позвонили и заверили мою жену, что я превзошел самого себя. А теперь — отказ, на том основании, что пьеса моя недостаточно сценична; но до меня дошли разговоры, что, дескать, она не выдержана идеологически. И последнее возмутило меня окончательно. Ведь подобную болтологию опровергнуть нечем, кроме как постановкой на сцене, а это, разумеется, уже отпадало. К тому же полное безденежье, и в довершение всего жене — мало ей несчастного случая с мальчиком — пришлось выслушать от меня то, что предназначалось профсоюзу или еще кому-то. Но с голого взятки гладки!
Так вот, значит, отправился я на следующий день встречать эту женщину, еще утром сказав себе: главное — жизнь продолжается, и не будь рохлей и не срывай злость на других. Она спросила: «Как ты, Мышонок, думаешь, что случилось? Они отняли мальчику руку, вместе с плечом. Оказывается, у него был рак, а я-то, глупая, ему выговаривала: не укладывайся на парту, сиди прямо. К тому же он был тихоня, всегда в стороне от других. И никогда не дрался. Но нет худа без добра: теперь мальчик будет жить. Он хороший парень, можешь мне поверить».
Обходя какую-то строительную площадку, я взял ее под руку и сказал: «Он выкарабкается, Мышонок, не бойся. В больнице ведь не профаны, разбираются, что к чему». А в глубине души, куда никто не смеет заглядывать, меня волновали две вещи: как теперь жить этому мальчику? Если уж эти ребята отхватили у него так много, то, значит, это необходимо, — спасибо, хоть шею да голову оставили. Что можно предсказать в таких случаях? А во-вторых, я думал о том, что при мне она никогда не ревела, кроме того случая, когда я выместил на ней обиду за свою неудачу, да еще когда из Геры приезжала ее сестра, — тогда она тоже плакала.
Уже потом, когда ученики моей жены подготовили «Снежную королеву» и исполнители ролей двух оленей, как рассказывала жена, играли просто великолепно, — потом она сказала: «Мальчик скоро возвращается в класс. Ты был прав. Но он принимает страшное лекарство, и, по правде сказать, в школу ему нельзя. Но почему он должен сидеть дома?» Я был потрясен, и мы, забыв о телевизоре, проговорили весь вечер; наша малышка сама отправилась в кровать, сказав лишь: «Спокойной ночи — вам обоим»; мы говорили о «Снежной королеве», и я не без зависти поражался, как это моя жена еще может готовить с учениками веселые представления, и снова возвращался мысленно к своей беспредельной трусости, которая приковала меня к моему креслу, как паралитика. Я достал из холодильника последнюю бутылку вина и два польских бокала из буфета, и мы ее осушили. Жажда не оставляла нас и в десять вечера, и мы отправились в «Капельницу», выпили там еще бутылку вина и одну прихватили с собой. В два часа ночи она поставила рядом со своей кроватью будильник и, кроме того, попросила службу добрых услуг разбудить ее по телефону в половине шестого. Так закончился этот день, и, хотя во мне все еще говорила обида, я молчал.
На другой день я на велосипеде забрал малышку из садика и вместе с ней подъехал к школе моей жены, чтобы встретить ее. Она вышла на широкую лестничную площадку перед голубым зданием, окруженная своими учениками, которые неторопливо, иные волоча за собой ранцы, спускались навстречу мне. Шли нога за ногу. Не то что мы в свое время. Мы неслись галопом, как подстегнутые лошади. Она подошла к нам и сказала, что в конце этой недели они выступают со «Снежной королевой», и что она этому рада, и что отец мальчика сам ежедневно приводит его в школу и, вместе с сыном поднявшись по лестнице, слегка подталкивает его к дверям класса.