Незаметно подошло рождество, и, сменив календарь, наступил Новый год. Для нас, взрослых, он проносится молниеносно — я имею в виду конец старого года. А вот для наших детей он тянется как резина. Тогда-то и начинаешь понимать разницу между нами и нашими детьми. Наконец два больших праздника остались позади, и зима вступила в свои права. Нам нечего было ее бояться, потому что квартира у нас с центральным отоплением, уголь таскать не надо, и платим мы за нее девяносто две марки с пфеннигами. Так что дома спина у нас всегда теплая; когда же, допустим, центральное отопление на ремонте, то замерзаем не мы одни, а девять тысяч человек. На худой конец, тогда можно залезть в постель или, как говорится, обогреваться теплыми мыслями. Для меня наступило самое скверное время: ожидание весны. Это было связано со звонком из Берлина — от двух режиссеров, которые чуть ли не зубами ухватились за мою пьесу. И хотя они не давали никаких гарантий, но я по глупости все же надеялся. А тут еще смена погоды. От одного этого я становлюсь ненормальным и мечусь, не находя себе места. А причина одна: хотя каждый знает, что скоро придет весна, но полной уверенности ни у кого нет, и у меня тоже. Мы ведь помним — мы, старшие, — как на Японию сбросили всего две миниатюрные бомбочки и потом туда долго не приходила весна, и здесь, в Дрездене, тоже прошла целая вечность, пока в наш огромный парк снова после зимы прилетели все птицы. И потому ожидание весны для меня подобно надеждам моего ребенка на рождество: получу ли я подарок, или получу нагоняй? И может быть, мое ожидание еще сильнее потому, что порой мне приходится говорить себе: не так уж много весен тебе осталось и уповать не на что! Но жизнь все равно мудрее самых премудрых мудрецов — приходит весна, и человек надеется на что-то невероятное — а вдруг?..
Не исключено, что из всех дрезденцев я первым увидел первые цветочки — у ограды Пильница, в укромном местечке, — и, отщипнув первые листочки одуванчика, положил их в карман брюк. Затем зашел за женой, якобы для того, чтобы показать ей эти самые листочки, а на самом деле всего лишь для того, чтобы убедиться лишний раз, что жена моя все так же очаровательна. На этот раз зашел не для того, чтобы мириться после ссоры накануне, а просто встретить ее.
Мышонок сказала: «У него уже выпали все волосы. На дом я ему теперь задаю совсем немного, но все-таки задаю, чтобы он не глядел на меня таким же отсутствующим взглядом, как ты в последнее время. Знаешь, Мышонок, он сидит совсем тихо, но дети его дразнят из-за того, что у него нет волос, а у них есть. Директор говорит, что он должен оставаться дома и беречь себя. Но отец и я этого не хотим. Да и что ему делать дома? Думать о том, что случилось, а что будет потом, когда он все осознает?»
Я клял это солнце и этот ветерок, ласкавший мой затылок, потому что, насколько я помнил, он расслабляет мальчика в пору его созревания, а ведь этому мальчику надо было расходовать силы по капельке, чтобы, одолев все эти перепады погоды, дотянуть до ровного лета. И, вместо того чтобы отправиться домой в свой бетонный бункер, я метался по берегу Эльбы, взад и вперед — Пильниц, Зебриген и обратно, — словно бешеный пес на железной цепи. Когда я вернулся домой, жена сказала: «Звонили твои друзья, эти сумасшедшие из берлинского театра, тебе надо срочно связаться с ними». Я схватил телефон, уединился в свой угол, где я работаю и чувствую себя точно за каменной стеной. Они тотчас ответили. Чуть не кричали: «Мы здесь лихо поддали, как-никак заслужили, ведь пришлось основательно перекроить одного образцово-показательного драматурга, одного твердолобого упрямца. Вещь твоя пойдет. Славу мы тебе обеспечим!» После этого они изложили мне все в деталях, которые им почему-то казались очень значительными. Снова перебравшись в кресло, я взглянул на жену, и вся радость — пожалуй, впервые в жизни после столь радостного известия — мгновенно улетучилась. Я спросил Мышонка, что же такое стряслось. Она сказала: «Мой мальчик наконец умер!»
Перевод Г. Кагана.
ПЕТЕР АБРАХАМ
Господину адвокату, лично!
© Verlag Neues Leben, Berlin, 1970.
Многоуважаемый господин адвокат!
Вы просили меня дать более подробные сведения по моему делу.
Может быть, Вам важно будет узнать, что выросла я в детдоме, потому что мои родители погибли во время войны, когда мне было пять лет. Говорят, мама была замечательной хозяйкой. А отец мой был архитектором. К сожалению, по его стопам я не пошла: неважно училась в школе. Но и ничем другим мне не хотелось заниматься. И раз шансов получить хорошую специальность я для себя не видела, то решила поскорее выйти замуж. Я хотела всю свою жизнь целиком посвятить любви и семье.