Время от времени нас навещали коллеги Калибана. Ему это претило. Но он говорил, что совсем отрываться от людей нельзя, мы же не отщепенцы какие-то.
У начальника моего мужа, господина Мая, была уютная дачка. Особенно понравилась мне жена господина Мая, учительница. Мы с ней подолгу разговаривали. Наконец-то я нашла человека, которому в деталях могла рассказать, как я готовлю и хозяйничаю. Позволю себе утверждать, что кое-чему она у меня научилась. Но все-таки она меня не совсем понимала.
— Неужели вам в жизни ничего не надо, кроме собственного дома? — удивлялась она.
Она не могла взять в толк, что каждая кастрюля с едой — кусок моей любви к Юлии и Калибану. Калибан разъяснял, что нечего, мол, мне навязывать свое мнение фрау Май.
— Такими речами ты лишь обращаешь на себя внимание, — говорил он. — Может, тебе стоило бы пойти на какие-нибудь курсы в народный университет? Помешать это не помешает, и все увидят, что ты над собой работаешь.
— И чем заняться, домоводством? — поинтересовалась я.
— Ради всего святого! — ужаснулся он. — Ну… например… кибернетикой.
— Кибернетика? А с чем ее едят?
— А-а, не все ли равно, — сказал он. — Главное, это современно.
Дома Калибан предложил мне подыскать себе работу на полдня. Я ведь как будто имею свидетельство продавщицы дамского белья.
— Разве у нас не хватает денег? — спросила я.
— Почему же, — сказал он. — Просто я не желаю, чтобы на нас все обращали внимание, когда мы появляемся на людях: такая молодая, и ничего, кроме кухни.
Господин адвокат, в этот миг мне стало ясно, что этот Ганс Калибан, за которого я вышла замуж, — просто трус!
— Ты мне отвратителен! — крикнула я.
А он взял и раздвинул наши кровати. Мне он ничего не ответил. Вот как он реагирует на критику!
Несколько недель Калибан разговаривал только с Юлией. Когда ты день-деньской сидишь дома, то ждешь не дождешься, как бы с кем поговорить. Поэтому я частенько подслушивала их разговоры — чтобы не забыть голос Калибана. Однажды Юлия спросила, что он делает вечерами за письменным столом.
— Сижу и изобретаю, — ответил он.
Значит, Калибан не бездарь! Насколько я поняла, работал он вот над чем: громадные баллоны помещают в металлические рамы, а потом надувают. Потом все это опрыскивается бетоном. Когда все подсохнет, надо выпустить воздух — и готово тебе складское помещение!
В эти злосчастные дни я столкнулась на улице с отцом Юлии, Эрнестом. Он стал настоящим взрослым мужчиной. А усы и бородка стали у него еще пушистое.
— Ты по-прежнему на флоте? — спросила я.
— Ясное дело, — ответил он. — Кэп на буксире. А ты никак не распродашь свои бюстгальтеры?
— Я домохозяйка, — заявила я. — А ты… ты женат?
— Как же, окрутишь меня! — воскликнул он, смеясь.
— Что верно, то верно, — кивнула я. — Зато у тебя есть дочка. — И я кивнула в сторону Юлии, которая занималась балансировкой на кромке тротуара.
— Не может быть! — поразился он. Но я-то знала, что он сразу мне поверил.
— Эва, девочка моя, — сказал он и обнял меня прямо на улице. — Я скотина, потому что не женился на тебе. Брось все! Уходи ко мне!
Юлия смотрела на нас дикими глазами. Я вырвалась из его объятий. Объяснила, что вышла замуж. Он сказал, чтобы я разошлась. Я, конечно, не стала в это дело вникать, но опять почувствовала большую симпатию к нему. Я уже упоминала, что дом наш стоит у самого канала. Я сказала Эрнесту, что должна сперва во всем хорошенько разобраться.
— Если я вывешу в окно синий пластиковый мешочек на венике, можешь приезжать за мной на своем пароходе!
— На буксире! — поправил он.
Когда-то Эрнест оставил меня, но я была готова снова в него влюбиться.
— Слушай, а не разойтись ли нам, — сказала я однажды вечером Калибану. Я рассчитывала хоть так втянуть его в разговор.
— Одно несомненно, — сокрушался он, — живя с тобой, не обращать на себя внимания невозможно. — Он даже разозлился. — Представляешь, о чем они там, на суде, будут спрашивать?
— Просто смешно, — сказала я. — Ты хочешь жить тихо, как мышка, а постоянно обращаешь на себя внимание. Я же ничего не хочу… только любить вас… и тоже не получается…
— Чего ты от меня, вообще говоря, хочешь? — обозлился он.
— Жене хочется гордиться мужем, — сказала я.
— Ничего такого, чтобы гордиться, во мне нет. Я не тщеславен.