Итак, Румбуш заковылял прочь. Через десять минут он уже довольно бойко носился по полю, а на сорок второй минуте забил гол. Гол был забит так чисто, так коварно, что его пришлось засчитать. Румбуш остановил мяч грудью в двадцати метрах от ворот, скинул его на ногу и сильным ударом направил в сетку ворот. Когда мяч влетел в ворота, Эркеншвику показалось, что у него в животе разорвалась бомба. Жгучая боль пронизала его и проникла в самые отдаленные уголки его тела. Но, услышав знакомый свист и увидев свою руку, указывающую на центр поля, он понял, что пока еще жив, и в голове у него с новой силой зазвучало: «Я до тебя еще доберусь; я все равно, все равно до тебя доберусь».
В перерыве между таймами один из боковых подошел к нему и сказал, что он иначе относится к инциденту между Румбушем и защитником из команды-соперника. Но к рефери уже вернулось его обычное хладнокровие. Он насмешливо поглядел на этого субъекта и сказал: «Вот как?» Эркеншвик любил называть боковых придворными опахальщиками рефери, остроумно намекая на их флажки, которыми те размахивали, чтобы обратить его внимание на инциденты на поле. А ведь он их или уже давно заметил сам, или, наоборот, вовсе не желал замечать.
Во втором тайме ход игры стал для рефери и вовсе невыносим. «Прогресс» забил один за другим два гола. На этот раз, правда, обошлось без Румбуша. После этого «Элан» окончательно сдал. Отныне Румбуш мог, не ввязываясь в поединки, носиться по полю, сделать несколько вызывающе точных пасов, с наглым видом перебросить мяч с ноги на ногу и проделать еще несколько подобных дерзких выходок. Внезапно у него спустилась гетра. Эркеншвик свистнул, ястребом налетел на него и потребовал привести ферму в приличный вид. Румбуш небрежно наклонился и быстрым и четким движением подтянул гетру. «Я доберусь до тебя. Я исполню то, что задумал». Поимка преступника началась. Он не дал свистка к продолжению игры, а догнал удаляющегося Румбуша, рванул его за плечо и сдавленным голосом выкрикнул слова, уже двадцать минут душившие его: «Мы удаляем вас с поля! Немедленно уходите отсюда!» При этом он держал в правой руке свисток и, как из пистолета, целился им в грудь Румбуша. От непомерного удивления на лице Румбуша появилось то снисходительно-ласковое выражение, с каким обычно разговаривают с заикой или коверкающим язык иностранцем. «Я? — спросил он. — Но за что?» До этой минуты Эркеншвик и сам не знал, за что. Решимость и желание покарать преступника, а вовсе не знание причины определяли его действия. Но внезапно он все понял и, пылая праведным гневом, сказал с металлом в голосе: «У вас еще хватает наглости спрашивать? Вы что, никогда в зеркало не смотрелись, презренный негодяй? Мы удаляем вас с поля за то, что вы рыжий! Настал черед рыжих, чертов рыжий паразит! Мы вас всех сотрем в порошок, всех, всех, всех!»