— О Юлиетте пока ничего писать нельзя; ни в какой церковной книге даже имя нельзя записать.
— А почему? — ловко парирует рассерженный Тишер, — а почему же?
Да Генрих и сам ничего не знает.
— Нельзя, значит, нельзя! — говорит он.
И пока он это говорит через письменный стол, ему кажется, что этот его аргумент почему-то неубедителен. Что-то здесь не так, то ли его мнение, то ли слова. «Жалкие твари! — думает он и про себя продолжает в том же духе: — От своей же плоти отрекаемся». Но тут вмешивается Тишер. Он-то знает, что Генрих еще не полностью выплатил за свой дом Августу Хильшеру, да еще и кредит за молотилку и сноповязалку; того и гляди, что корова заболеет или мельничный ручей опять разольется, так как русло еще не укреплено. И так в деревне много болтают. Злятся, что и Герман-то уехал, не захотел работать батраком у Теодора Нуппера. Герман ведь никогда не любил природы, а теперь вот еще этот ребенок. Кто знает, как все будет, и, к тому же, не захотел Герман в деревне жить. Тишер догадывается: если узнают в Пробштейне про ребенка, у них терпение лопнет.
Тишер крестит девочку в доме Генриха, прямо возле дивана, где она родилась. Тишер просит глубокую тарелку для святой воды, которую он принес в термосе, и свечу, чтобы посветить. Его речь коротка: «Не пренебрегай дарами своими, которые даны тебе в молитве и миропомазании старших».
«Дело хозяйское! — думает Генрих. — Но что-то в этом есть». И мать тоже соглашается, особенно с изречением «Пахарь, пашущий ниву, да вкусит первым ее плоды!» Шарлотта уже видит, как ее дочь ездит в карете и срывает с деревьев сладкие плоды, без единой червоточинки. «Пусть она живет в деревне!» — решает Шарлотта, так оно и было бы, если бы только желания могли сбываться. Здесь и цветы, и солнечный свет, и дождь, смотря по погоде.
Генрих с удовольствием устроил бы обычное крещение, но Шарлотта говорит:
— Зачем такой спектакль, денег, что ли, некуда девать?
У нее даже слезы на глазах от собственной рассудительности.
Тишер делает мельчайшим почерком запись в одном из столбцов церковно-приходской книги. Он пишет карандашом, да еще по-латыни, чтобы никто из жителей Пробштейна ничего не понял: «Юлиетта Берта Манн (Шмитт) в Пробштейне, пятнадцатого апреля приняла святое крещение и была окроплена здешнею водой». Когда-нибудь Тишер обведет эту запись чернилами. Всему свое время.
Пробштейн ничего не узнает о существовании Етты, и в конце апреля мать с ребенком уезжает из Шенау через Лигниц и оттуда в Киль, стало быть, в северном направлении. Берта на ранней заре проводила их мимо домов через гору, словно они ей чужие, — молодая женщина с тепло укутанным свертком в руке и рюкзаком за плечами.
— Как славно пригревает солнышко! — говорит ей Шарлотта на прощанье, а Берта сует ей восемьдесят марок обратно.
Берта возвращается домой, хмуро бредет через Виртсберг. Что-то она обронила или кто-то безымянный обокрал ее, отнял у нее доброе чувство или достойную цель. Она обходит лужи перед мельничными воротами. Соседские голуби купаются в темном пруду, но вдруг они взлетают. В воде видно отражение ястреба.
— Вот я тебе! — грозит Берта, подняв кулак к небу, и смотрит вслед птице, покуда слезы не высохнут или не вернутся туда, откуда явились. Тут Берта собирает в подол с придорожной межи корм для кроликов, сочные кукурузные стебли.
Шарлотту звать теперь фрау Манн, но в Киле, близ Германа, ей с ребенком нельзя оставаться. Семья, где Шарлотта служила до сих пор, ждет теперь одних неприятностей: ребенок, потом, того и гляди, второй, да и Герман им вовсе не нравится. Уж очень он нос задирает! — вот как о нем говорят, а с таким человеком трудно иметь дело.
Шарлотта сняла квартиру в Потсдаме у отставного советника юстиции.
— Далековато, но это к лучшему! — говорит Герман на прощанье. — Здесь, в Киле, с нас глаз не спускают, а этот советник глуп. На машинке печатает книжки. Артур Гёзе. «Путешествие на Луну». Роман о будущем.
«Так ли он глуп?» — пишет Шарлотта в своем первом письме. Вопросительный знак означает, что это еще неизвестно.
Старший советник юстиции ничего не имеет против детей, наоборот, называет себя чадолюбивым уже давно, а особенно с тех пор, как вышел на пенсию. Еще не видав ни разу чужого ребенка, он покупает ему китайский веер и делит свою квартиру на две почти равные части. Шарлотте с ребенком он отводит две комнаты, а себе оставляет три. Теперь, выйдя на пенсию, он — за справедливость. Так легче печатать. «Сердце мандарина». Социальная драма.