Я понимаю жену, но чем ей поможешь?
Не так давно вечером она провожала меня на работу, дорога шла через городской парк. Был конец мая, цвели деревья и кустарники, и вдруг она сказала: «По-моему, трудно передать словами все ароматы этого парка». Я ответил: «Ну, я бы не сказал, ведь они такие разные: у сирени — нежно-сладкий, у бузины — горьковатый, у каштанов — резкий, даже несколько неприятный, жасмин пахнет медом, пожалуй чересчур приторно, да еще сухой запах трав с газонов». Она помолчала, а через некоторое время сказала с обидой: «Когда я была помоложе, я все воспринимала так же, как и ты. Твоя профессия помогает тебе сохранить свежесть чувств».
В другой раз, спустя какое-то время, я рассказал ей, как однажды у нас в кафе изрядно подвыпивший клиент в два часа ночи надул презервативы и они летали по всему залу и как потом директор заставил его покинуть помещение, а он при всем своем желании сделать это по дороге сокрушил два стола с бутылками и рюмками да еще залил красным вином одежду шестерых оказавшихся рядом клиентов. Моя жена, рыдая, выбежала из комнаты. И когда я, пораженный этим, пошел за ней и спросил, что же, собственно, ее так расстроило, она ответила: «У тебя на работе хоть что-нибудь да происходит!»
Она, конечно, права, но я не могу ничего изменить, хотя мне и хочется доставить ей удовольствие. И сам бы рад был. Я человек мирный и ненавижу всякие осложнения с гостями. Слишком хорошо я понимаю, как легко портится настроение, если приходишь в ресторан и тебя вполне профессионально, но равнодушно обслуживает твой коллега. Мне ли не знать, как важны для клиента вежливость, внимание и ощущение, что все идет как надо.
Но это мои проблемы, и они вполне разрешимы.
У жены все гораздо сложнее. Ее профессия ей вовсе не безразлична, но с годами она все более болезненно воспринимает малейшие изменения в своем отношении к работе. «Нивелирование» — вот как она это называет. «Моя работа сводит меня на нет», — говорит она. Несколько лет тому назад, когда она только начинала работать телефонисткой, она говорила абонентам: «Минуточку, пожалуйста, соединяю!» Год тому назад они слышали только: «Соединяю!», а потом все покатилось по наклонной плоскости. Несколько месяцев она говорила: «Да!», теперь же она молча слушает просьбы абонентов и просто втыкает штекеры. Она по косточкам разбирает свое отношение к работе, сидит передо мной, словно на приеме у психиатра, рассказывая обо всем этом, глаза широко раскрыты, руки стиснуты между красивыми округлыми коленями. Сердце мое сжимается от жалости к ней, и я потерянно смотрю на картину, висящую у нее над головой, — «Старый рынок в Дрездене», прекрасно отпечатанная репродукция Каналетто.
Потом я говорю, что это бессмысленно. Если работа не доставляет ей удовольствия, лучше всего ее сменить. Она говорит: «Не так уж все это плохо, все-таки я нужна людям». Она поясняет, как значительны телефонные переговоры, которые могут состояться лишь благодаря ей: по ее линии передаются важные решения в области коммунальной политики, обсуждаются изменения в личной жизни, она соединяет людей на самом высоком уровне. «Но я только способствую этим разговорам, — говорит она, — сама же я тут ни при чем. Ты что же, не понимаешь, о чем я говорю?»
«Конечно же, понимаю, — отвечаю я (а что мне еще остается?). — Мы все лишь посредники, одни в большей, другие в меньшей степени. Взять хотя бы меня! Я получаю в буфете напитки и отношу их клиенту. Представь себе хотя бы на минуту, что я сам все это съедаю и выпиваю. Буфетчица открывает кран, и пиво льется в кружки. Шоферы, что привозят нам продукты на грузовиках, повара, гардеробщики, женщина в туалете — все лишь посредники. Дает ли нам работа что-нибудь, кроме денег? Что касается меня, то я могу ответить — да, но если уж быть до конца откровенным, иногда я задаюсь вопросом: а не слишком ли много ты о себе воображаешь, мой дорогой?»
Затем я говорю ей: «Такие мысли нужно прогонять, любовь моя, — и мне хочется продолжить, — иначе…» Но это означало бы переход к отрицательным выводам из моих рассуждений, а взгляд моей жены выражает такую смесь сожаления и презрения, словно она хочет сказать: «Ты — ничтожный, ничего не понимающий глупец, тебе еще так много предстоит пережить, чтобы почувствовать то, что чувствую я!» И она говорит: «Ах, лучше оставим все это».
А когда я из-за отсутствия аргументов тоже решаюсь наконец закончить этот разговор, она продолжает объяснять, что ей для работы не нужно ничего, кроме уха, руки и интеллекта с гулькин нос, чтобы удержать в памяти дюжину-другую цифр и имен.