Я отвечаю ей, стараясь придать голосу оттенок убедительности: «Да, это все верно, но…» И она кричит: «Что значит это «но?» А если я буду так рассуждать? Ведь природа создала меня нормальным, здоровым, полноценным человеком, у меня на месте и уши, и руки, и в голове кое-что есть, и всего остального хватает. Смейся, смейся! — говорит она, заводясь все больше, и я стараюсь подавить усмешку. — Смейся, потому что ты все равно не сможешь объяснить мне, зачем природе понадобилось, чтобы я была такой, если мне самой этого не нужно».
«Здесь дело вовсе не в природе, а в обществе, — пытаюсь я философски подойти к этому вопросу. — Поверь мне, дорогая, это все приметы переходного периода, со временем все уладится. Ты не только соединяешь абонентов, не только отвечаешь на вызовы, ты, к примеру, просто сидишь сейчас на кушетке и смотришь на меня».
«Ты прав, — вдруг вздыхает она и совершенно другим тоном говорит: — Ты знаешь, я иногда чувствую себя такой несчастной».
«Я тебе верю», — говорю я. И обычно после этого наступает несколько тихих часов до вечера, пока мне не нужно уходить из дому.
Весьма неприятные минуты переживаю я под утро, когда возвращаюсь с работы. Я умудряюсь почти бесшумно войти в спальню и лечь в кровать рядом с ней, и чаще всего мне удается не разбудить ее.
Но иногда, неизвестно почему, она просыпается и начинает говорить в темноте.
«Ты пришел? — спрашивает она и просит: — Ну поговори же со мной хоть немного! Что-нибудь произошло в кафе? Знаю, ты устал, ну хоть четверть часика, хоть десять минут!» И она говорит мне милые слова, шепчет нежности, но при этом лежит без движения, не приближается ко мне, не касается меня, а я отвечаю ей, и мне становится немного жутко, потому что я понимаю, что в эти мгновения она по-настоящему любит меня, тогда, когда меня не видит и не ощущает, когда я для нее — лишь голос. И я стараюсь преодолеть усталость и страх и говорю с ней иногда целый час, потому что понимаю, что она не привыкла видеть людей и быть видимой ими. И лишь эти ночные беседы, как бы мучительно они мне ни давались, для нее, по всей вероятности, — единственная возможность естественного и непринужденного разговора со мной.
Перевод Г. Матюшиной.
ХЕЛЬГА КЁНИГСДОРФ
Кризис
© Aufbau-Verlag Berlin und Weimar, 1978.
Завкадрами Центрального научно-исследовательского института числографии наблюдал, как сотрудники группками, все еще продолжая спорить, выходили из зала имени Карла Эгона Куллера. Завкадрами был психолог, но совсем не разбирался в числографии. Он считал это большим недостатком, так как серьезно относился к работе с людьми. По выражению лиц сотрудников он пытался догадаться, каков был уровень доклада Глорса на торжественном заседании. Впечатления, видимо, были, как всегда, самые разные. Однако было заметно, что преобладали неодобрительные замечания. Но завкадрами проработал в институте уже столько времени, что лампа на потолке не раз покрывалась толстым слоем пыли, поэтому он знал всех, кто завидовал Глорсу.
У Старика Глорс был на хорошем счету. Именно по инициативе Старика Глорсу поручили сделать сегодня доклад. Завкадрами удивлялся все снова и снова, что такие высокообразованные специалисты зависят от похвалы и порицания, как дети. Вероятно, это обусловливалось спецификой их работы. Неделями, месяцами они ломали себе головы над абстрактными проблемами. И многих ждала неудача. Завкадрами знал кое-кого из зарекомендовавших себя числографов, кто называл свою работу мучением. В конце концов реальным результатом оказывалась рукопись, понятная лишь узкому кругу специалистов.
Прежде чем подняться по лестнице, завкадрами прочитал на доске объявлений извещение о торжественном коллоквиуме: «Доктор Генрих Глорс: „О кризисе в основах теории первичных чисел“». И вот уже введена информация: «Глорс, первичные числа, кризис».
А тем временем в туалете Генрих Глорс мыл испачканные мелом руки, уставившись покрасневшими глазами на свое отражение в зеркале. Как всегда после публичных выступлений, его беспокоили неприятные ощущения в области желудка. Идеи доклада не были полностью поняты. Теперь Глорс знал, что должен был построить его иначе.
Но когда Иванов и Куоррел получат текст доклада, они тотчас поймут, что это означает. Настал наконец звездный час их науки, в которой создалась кризисная ситуация, разрешить ее могли только новые идеи и новые пути. Сложившиеся навыки и усердие уже ни к чему не приведут.