Тахта, на которой она сидела во сне, была такая же мягкая и широкая, как та, на которой она спала здесь. Она сидела и наливала себе чай из стеклянного чайника, который Йохен Райнерт поставил перед ней на столик. Сам Йохен Райнерт не садился, а ходил взад-вперед по комнате. Пиджак он снял, тонкая водолазка едва прикрывала большой живот. Йохен, жестикулируя, рассуждал об элегическом настроении в лирике, поминутно одергивая водолазку: должно быть, он выстирал ее в слишком горячей воде. Поэтесса в расстройстве чувств пила чай. Йохен встряхивал седыми волосами, на лбу их уже не было, они росли откуда-то с темени и сзади падали на высокий ворот водолазки, — он с силой тряс ими и говорил, что она не умеет писать и должна раздеться.
— Ты должна раздеться, — твердил он.
Очень осторожно — дело ведь шло об их литературной дружбе — она возразила, что вовсе не за тем приходит к нему, своему консультанту и критику.
— Ты должна раздеться, чтобы я мог вас сравнить, — сказал Йохен Райнерт и опять одернул водолазку. В этот миг она заметила, что шевельнулась зеленая бархатная портьера, отделявшая альков от остальной комнаты. Она увидела изящную руку, собравшую бархат портьеры, и тут из алькова выступила пухленькая особа, пританцовывая и покачивая бедрами, приблизилась к ним и, балансируя на пальцах, остановилась, — живот у нее подрагивал. Комнату наполнила неведомая, неслыханная музыка — струнные переборы, стрекот и стук. Поэтесса увидела также, что незнакомка прикрывает наготу лишь несколькими черными полосками на груди и на бедрах.
«В этом весь Йохен Райнерт, — думала взбешенная поэтесса, хотя и знала, что вовсе не весь он в этом, — так вот, значит, как он скрашивает себе свободные вечера». Но, еще продолжая об этом думать, она стянула через голову пуловер, открыла молнию на джинсах и сбросила их с себя. Оставшись в рубашке и трусиках, она — хотелось бы надеяться! — предоставит Йохену Райнерту достаточно возможностей для сравнения.
Но она заблуждалась: под пуловером и джинсами у нее оказались вовсе не рубашка и трусики — ее тело тоже было обвито узкими лентами черных кружев. Растерянная, испуганная, она принялась со злостью сдергивать с себя эти путы, и они вроде бы поддавались, но тут же коварно обматывали новыми витками ее плечи, грудь и срам, так что у поэтессы зародилась мысль о змеях и колдовстве. Хоть она и сознавала, что ставит себя в еще более смешное положение, она все-таки начала объясняться и оправдываться. Она-де не понимает, откуда взялся у нее этот стриптизный костюм, она ничего подобного не носит, находит его вызывающим, да и безвкусным. При этом она скосила глаза на красотку, которая в тихом экстазе беззаботно тряслась под музыку, звучавшую где-то в отдалении. Заметила она и ироническую улыбку Йохена Райнерта, мелькнувшую сквозь ароматный дым его восточной сигареты. Руки у нее опустились. Она поняла, почему он так улыбается, — он слишком часто читал ее стихи.
Она пустилась бежать, бросив все: рукописи, джинсы, пуловер; она бежала прочь, слыша позади громкий смех, хлопанье дверьми, звяканье стекла.
Утром она неторопливо позавтракала: молоко, чай, яйцо, булочки, сливовый джем. «Мне осталось здесь быть еще два дня, — напряженно размышляла она, — собственно, только полтора». На сюжет для рассказа она здесь не набрела, а быть может, это он не набрел на нее? Но все же кое-что есть: стихи. В них отражен этот край, лица людей из деревни, может, есть и удавшиеся ей строки, чтобы там ни говорил Йохен. Тут ей опять вспомнился сон. Он возвращался подобно припеву, и она снова видела, как Йохен ходит взад-вперед по комнате и трясет головой.
Невыспавшаяся официантка убирала со стола и рассказывала о прошедшей ночи. О том, что свадьба продолжалась почти до четырех, но жених исчез гораздо раньше. Нет, не сбежал, а просто завалился между двумя креслами. А банкет в честь женского дня длился до полуночи. Но две пары — они здесь только познакомились — оставались дольше. Не слишком долго, но все же. Официантка улыбнулась. «В той комнате, что напротив вашей».