Перевод А. Моисеенковой.
ХАРАЛЬД ГЕРЛАХ
Добрый пастырь
© Aufbau-Verlag Berlin und Weimar, 1978.
Нередко встреча производит особое впечатление благодаря тому месту, где она произошла. Симон Петр из Капернаума увидел на берегу пророка, который, сняв одежды и опоясавшись ими, ловил рыбу. Неожиданное привлекает внимание, любопытство требует удовлетворения, так ненароком и попадают в апостолы.
«Бедный в ну́жи, что жаба в луже, — говаривал обычно Сташек, — не вдруг приметишь». Повстречайся мы с ним в старой слободке на речном берегу, сирый и убогий Сташек, вокруг птичьего личика которого ветер трепал реденькие космы, в толпе цыган и галичан обратил бы на себя не больше внимания, чем булыжник на мостовой. Но мы столкнулись с ним на торговой улице Асныка. У этой улицы есть своя история, она польская, есть и предыстория, немецкая, кому-то на счастье, кому-то на горе. «На что один не нарадуется, от того другой не отплюется», — как говорил Сташек.
Одним словом, мы находимся в Польше, в западной ее части, в области, называемой Нижняя Силезия. В небольшом городке, дающем приют двадцати тысячам душ, работают плавильный и химический заводы, и он гордится своим процветанием.
Было лето, предвечерние часы, время, располагающее к прогулке после работы. Из подворотни, примыкающей к салону художественных изделий Цепелия, пятясь, двигалось какое-то тщедушное создание. Из-за сильной толчеи я шел почти вплотную к витринам и слишком поздно заметил неожиданно возникшее на моем пути препятствие — мы налетели друг на друга. Сташек, имени которого я, правда, еще не знал, в испуге замер на моей ноге, он повернул ко мне лицо и смущенно улыбнулся.
В ту же минуту позади него раздались звуки, похожие на скрип немазаной телеги: визгливым голосом бранилась женщина. У входа в подворотню собралась толпа, людей согнало внезапно вспыхнувшее любопытство.
Продавщица («Ekspedientka», — сказал Сташек) в небесно-голубом форменном халатике истошным голосом вопила, что мужчина, который стоял на моей ноге, хотел увести мешок с макулатурой. Старик стоял молча, в глазах немой вопрос: за которое из дел моих хотите побить меня камнями?
Так началось наше знакомство.
Сташек — сборщик макулатуры в силу служебных обязанностей и старого тряпья, как частный предприниматель, — обитает на Гданьской улице в сером домике, сложенном из шлакового кирпича. В его владении небольшой огород с полуразвалившимся колодцем и накренившийся, словно одинокое дерево на юру, ветхий сарай. Ни надстройки, ни подвала в доме нет, под крышей лепится ласточкино гнездо, каменный порожек врос в землю.
Печальные краски уходящего лета меркли в небе над городом, когда Сташек открыл передо мной сидящую на разболтанных петлях дверь. В комнате хозяйничала какая-то женщина, тощая, темноволосая, глазки маленькие и кругленькие, как брючные пуговицы.
— Это фрау Биния, — говорит Сташек и неопределенно поводит рукой.
«Соседка, — решаю я, — или по хозяйству помогает».
Фрау Биния не удостаивает нас ни единым словом, она выплескивает в раковину содержимое миски, подходит к шкафу, залпом выпивает полстакана самогонки, что-то злобно шипит в адрес Сташека и, не прощаясь, уходит.
Сташек смотрит ей вслед из окна.
— Злая она, эта фрау Биния, — говорит он.
— Зачем же ты ее зовешь?
— Хочется немного любви, — тихонько бормочет Сташек, — хоть света от нее и не больше, чем от грошовой свечки. Но что поделаешь?
Мы едим кашу-размазню и пьем самогонку.
— Право слово, — говорит Сташек, — язык у нее ядовитый, скажет — как ужалит. Но, знаешь, кроме нее, ко мне ни одна ногой не ступит. Сам видишь, меня потянуло на разговоры, а посему надо промочить горло.
Он убирает тарелки: на ночь не оставляй на столе ни крошки, а то покойник придет. Достает из шкафа непочатую бутылку. Сумерки входят в дом и расползаются по комнате. Однако Сташек не зажигает лампу: глаза не суетятся — спокойней думается. И только тогда рассказывает.
— Родился я под забором, — начинает свою историю Сташек. — Моя мама пришла сюда на заработки с мысловицкими косарями. Немецкий жандарм носил длинную саблю и был здесь преважным лицом, он и познал ее. Так получился я, Сташек, немного поляк, немного немец, а в целом — ничто. У кого в руках сабля, у того и власть, мама получила вид на жительство и постоянную работу. А позже она и замуж вышла, но не за жандарма. В школе меня называли польским ублюдком. Это при немцах. Когда в сорок пятом пришли поляки, на моих воротах нарисовали свастику. На меня многие указывали пальцами, да и женщина из Цепелии кричала на меня вовсе не из-за старой бумаги.