Я спустился к кладбищу, в ряду могил нашел место Сташека. На деревянной табличке стояло его имя, дат не было.
«Всякому смертному, — любил повторять Сташек, рассуждая о смерти, — на роду написано, как прибудет он к порогу вечности». И так объяснял корни своей философии: «Когда солнце клонится к закату и тени придают контурам полустершихся букв большую четкость, старая могильная плита в гарнизонной церкви Хиршберга повествует о том, что 1745 года, августа 1 дня в час вечерней проповеди молонья ударила в церковную кафедру, и Многозаслуженный Дьякон Готтлоб Адольф был отозван со службы Всевышнему, будучи в возрасте 59 лет 9 месяцев и 1 дня».
Если поверить философии Сташека, его душе суждено отправиться к пределам вечного покоя бутылочной почтой в потоке самогона, во всяком случае, свое вознесение он представлял примерно так.
По усталому телу земли тенями бродит множество людей, лишь от немногих останется след, который не исчезнет после их смерти. Фрау Биния принесла деревянных детей Сташека на могильный холмик: Иисуса в путах и женщину с рыбой, прячущую ребенка под складками фартука. Они стояли на подтаявшем снегу, и на белое покрывало, словно потоки слез, текла краска. Вокруг плавали огарки сальных свечей. Фигуры на могиле Сташека были подобны карнавальному шествию, нежданно-негаданно попавшему под дождь.
Перевод Л. Фоминой.
БЕРНД ШИРМЕР
В середине недели
© Neue Deutsche Literatur, 1975, № 1.
О, это было чудесное торжество, мы потом еще долго говорили о нем. Играл наш маленький школьный оркестр, и звучали стихи. Ему дарили букет за букетом — родители и учителя. Когда запел хор, все немного растрогались — учителя, родители и даже ученики, которых обычно ничто не могло растрогать, но особенно расчувствовалась супруга старого управдома, сморкавшаяся в большой голубой платок. Единственно, кто, казалось, совсем не был растроган, так это он сам. Со словами благодарности он принимал букеты, набирая больше, чем мог удержать в руках, — гвоздики, астры, опять гвоздики… Растерявшись от такого обилия цветов, он улыбался. Никто не мог поверить в то, что ему исполнилось целых шестьдесят пять лет. Да и он сам, наверное, не верил в это.
Директриса держала речь. Она говорила иначе, чем на педсовете: очень ласково, сдержанно и просто, так что все, включая малышей, прекрасно ее понимали. В зале было тихо. Она сказала, что все прошли его школу. Не только ученики, но и учителя. Нет ни одного человека во всем этом зале, кто бы не прошел его школу. Некоторые из пришедших сюда отцов и матерей, чьи дети недавно сели за парты, сами когда-то ходили к нему в первый класс. Вот уже более четверти века он неразрывно связан с этой школой, из года в год ведет первые классы. Прежде, до и во время войны, он вовсе не был учителем. Он был столяром. В одну из бомбежек он потерял жену и детей, и судьба занесла его в наш город, и здесь он стал учителем и всегда оставался учителем первых классов; он почти никогда не пропускал занятий, и, если бы сегодня, да, да, сегодня, в этот самый день, вы и многие учителя нашей школы вновь оказались его учениками, вы бы признали его ментором, а ментор — это примерно значит учитель из учителей.
Директриса была не особенно велика ростом. Скорее, даже мала. Маленькая и толстая. Не знаю почему, но, когда я имею с ней дело, мне лезет в голову одна и та же мысль. «Она еще вырастет, — думаю я в таких случаях, — она обязательно вырастет». И пока она говорила со сцены, я думала о том же. «Она еще вырастет», — думала я. Так мне было легче терпеть ее.
Когда я протянула ему цветы, у меня сдавило горло. Он махнул рукой и даже не дал мне рта раскрыть, и так, мол, все ясно, оставь свои телячьи нежности.
После торжественной церемонии в актовом зале мы собрались в учительской, где, разлив по бокалам вино и чокнувшись с ним, принялись вскоре за анекдоты. Он рассказал об одном карапузе, которого он как-то спросил: «Сколько будет шестью семь?» Тот вытаращил глаза. «Итак, сколько же?» А карапуз в ответ: «Ты что, сам не знаешь?» А другой первоклашка, которого он вызвал к доске, взмолился: «Только не сегодня, господин Шаденальд». Учитель ему: «Ну-ка встань». — «Только не сегодня», — ответил клоп, выскочил в туалет и заперся в кабинке. «Открывай сейчас же!» — «Только не сегодня!»
Весь его репертуар был нам давно известен, но все же мы посмеялись. Мне запомнилось, как он сказал: «В прежние времена школа была другой, тогда проказничали и шутили, а теперь с каждым годом становится скучнее. Раньше было легче, потому что было труднее. Нам казалось, что все еще впереди».