Войдя в учительскую, я услышала, как он колет орехи.
— С кем не бывает, — сказал он, — каждый когда-то чувствовал себя дураком перед классом, и я тоже.
Он протянул мне грецкий орех. Он умел колоть орехи так ловко, что ядра оставались совершенно целыми. У меня так никогда не выходило. Когда я колола орехи, у меня получалась мешанина из ядра и осколков скорлупы, которые я потом выплевывала. Что за странное название — грецкий орех? Почему грецкий, а не греческий? Мне всегда приходилось развлекать себя самой: гречневый орех, грецкая каша — это помогало мне преодолеть многое.
— А знаешь, что я сделал, когда мой класс вот так же шумел? — Он посмотрел на меня. — Я пел с ними песни, целый урок — одни только песни.
На следующий день я робко нажала на ручку двери. Быстро подошла к кафедре. Попросила всех встать. Я пела с ними песни. «Будь я птицей» и «Маленького трубача». Спустя какое-то время я велела им сесть, и мы запели «Песню амурских партизан». Когда прозвенел звонок с урока, я задним числом сообразила, что на сей раз класс встретил меня почтительной тишиной. В дверях маленькая застенчивая девочка сказала мне:
— Сегодня было здорово.
Первое время у меня с директрисой были сплошные стычки. Однажды случилось так, что родители одного ученика пришли к ней жаловаться на меня. Она послала за мной. В присутствии родителей она учинила мне настоящий разнос, даже не выслушав меня. Когда родители — отец работал в городском совете — ушли, я заявила директрисе, что считаю недопустимой ее критику в мой адрес в присутствии родителей. Она сидела за столом, маленькая и толстая. Она ужасно вспылила. У маленьких всегда нрав вспыльчивый. Она сказала, что возмутительно уже одно то, как я с ней разговариваю. И что это я о себе возомнила. И кто я такая. И что я вообще себе позволяю.
— Вы похоронили мой авторитет, — сказала я дрожащим голосом, — вы не имеете права.
Она вскочила. Но от этого намного выше не стала. «Она еще вырастет, она еще, наверное, вырастет, — думала я, — она обязательно вырастет». Это вернуло мне душевное равновесие.
Когда на большой перемене мы дежурили во дворе, я рассказала ему об этом инциденте. Он принялся утешать меня.
— Ты начинающая учительница, — сказал он, — а она — начинающая директриса. Директорству тоже еще надо поучиться. Как и тебе своему делу. Знаешь, сколько на ней всего висит? Ты видишь только свои заботы. И она, естественно, свои. А еще должна замечать твои заботы. Мои. И всех учителей, и всех учеников, и всех родителей. Я не оправдываю ее, в данном случае она была не права. Но представь себе, сколько же у нее проблем! Чего стоит только подыскать замену заболевшему преподавателю. А что творится во время эпидемий гриппа? Каждый день не выходят на работу по меньшей мере четыре учителя. Значит, выпадает четыре учебных часа. В некоторых классах день состоит из сплошных «окон». Без конца приходят родители и жалуются. Поставь себя на ее место. Двое молодых учителей хотят послать все к черту. Разве твои ученики никогда не делают ошибок? А ты сама? А я? Порой ошибки бывают даже правильными, разумными. Как такое может быть, чтобы она не совершала ошибок? Она еще вырастет, точно так же как еще вырастешь ты.
Я снова брожу по школьному двору. Я только что отдежурила. Перемена уже кончилась, прозвенел звонок, и ребята снова поднялись наверх, в классы. Я медленно шагаю по двору. Его здесь больше нет. Он ушел навсегда. Ему исполнилось шестьдесят пять. Ровно в середине недели он простился со школой. Странно. Я робко нажимаю на ручку двери. Там один из его классов. Я медленно подхожу к кафедре. Он был еще бодрый, крепкий старик. Никто не умел смеяться так оглушительно, как он, никто из всех наших учителей.
Я всматриваюсь в тридцать пар детских глаз. Разглядываю одно лицо за другим. За партами тихо. Чьи-то рты открыты, чьи-то закрыты. Никто не перешептывается.